Четко ей сказал, что в любом случае никогда с ней не буду. Все делал для того, чтобы она переключилась на кого-то еще. Но не успел…
Не успел. Но вот чего не понимаю, так это о чём и чем думала Маша. Видимо, задницей.
И что-то тут не вяжется.
Ну, сказала бы она заказчику, что Игорь ее совратил. Какая у нее была цель? Ведь если бы Борис Евгеньевич меня забрал, денег могли лишиться все сразу. Могли забрать и что-то сделать и с самим Игорем. Что она выигрывала в таком случае?
Ох, жаль, ее тут нет, я бы сейчас всю душу из нее вытрясла, чтобы она созналась.
— Любимая, — продолжает Игорь, прерывая мои размышления, — у меня были основания переживать за тебя. Опасаться, что Маша все тебе расскажет. Однажды ты уже начала вспоминать.
— Что?! — Я подпрыгиваю с дивана и ошарашенно открываю рот. — Когда?
— Через три года. Ты проснулась утром и начала в панике носиться по квартире. Слава богу, Саша тогда гостила у твоих родителей. Говорила, что ты не ты, что помнишь, как тебя везли в какое-то место.
— Подожди, — хмурюсь я, — а как ты с ним связался, если у тебя нет его номера?
— Ну, не с ним самим. У нас есть один способ связи на экстренный случай: письмо на электронный ящик. В общем, тебя забрали. Снова привезли только спустя четыре дня, и ты не помнила то утро. Борис Евгеньевич собрал нас всех и сказал, что никаких осечек с нашей стороны быть не должно, что каждое будущее вмешательство в твою память опасно, и очередного ты можешь не вынести.
У меня начинает дрожать подбородок, а волоски на руках встают дыбом. По позвоночнику ползет холодок.
Господи, что было бы, если б люди заказчика не справились, не смогли сдержать нахлынувшие воспоминания о моей настоящей жизни? Скорее всего, в живых бы меня не оставили. Я ведь нужна Борису Евгеньевичу как Катя, а не как Ольга.
Ноги перестают держать, я снова бухаюсь на диван и зажмуриваюсь. Все внутренности стягивает в тугой узел, а затем меня бросает в жар, и лоб покрывается испариной.
Сижу так с минуту, раскачиваясь вперед-назад, чтобы успокоиться хоть немного.
Мне хочется выть, и я даже издаю глухой полустон.
Я больше не могу это все слушать. Слишком много всего для одного раза. Ловлю себя на малодушном желании прекратить разговор.
Так, Катя, дыши.