Трое тех как по команде оглянулись и замерли, позабыв про свои автоматы. Незнакомая женщина, которую один из них держал за голову, стала медленно валиться на бок, и в ту же секунду визг завибрировал в воздухе, как будто сам по себе, как будто не люди визжали, а весь воздух переродился в визг.
Вспомнив, Кира судорожно поползла за мраморный угол – ноги и руки не слушались, слишком долго она лежала на полу не шевелясь, и теперь затекшие мышцы не понимали, чего от них хочет хозяйка. За волосы она волокла Аллочку, а вокруг все дрожало от визга и грохота, сыпалось стекло, и казалось, что от крика и мата сейчас обрушится потолок.
Один из тех, который строил баррикаду у задней двери, теперь мчался прямо на них, комично вскидывая ноги и разевая рот под маской. Рукой он прилаживал к себе автомат и не приладил – нож Батурина бесшумно, точно и очень мягко вошел ему в горло, под самый подбородок. Блестящий и чистый кончик лезвия, проткнув насквозь, нагло и победительно высунулся чуть ниже затылка. Некоторое время бандит еще бежал с этим ножом в шее, а потом наконец упал – грохнулся животом вперед и больше не шевелился.
Он не добежал до Батурина одного шага, а до своих ему было совсем далеко, да и не поняли они, что случилось в этот, самый последний, момент."
"Рывком, так что дернулось и подпрыгнуло тело, Батурин вытащил у упавшего автомат и веером, от бедра, как в кино, полоснул в ту сторону, где были остальные трое.
Крик, мат, рев каких-то машин, сизый от пороха воздух.
– На пол!!! На пол лечь!!
Кира видела его лицо из-за стойки, где всегда дежурила гардеробщица Эмма Филипповна, – в углублении лежал маленький кипятильник и стаканчик стоял, наверное, она чай из него пила, когда народу было мало.
Он шел напролом, не пригибаясь и не торопясь, и автомат казался его продолжением, и у него были узкие сосредоточенные глаза, и он не хромал, словно позабыв о том, что должен хромать, и Кира поняла, что сейчас его непременно убьют.
Прямо сейчас, в эту минуту.
– Пресвятая Дева Мария, Матерь Богородица, смилуйся над нами, спаси, сохрани и помилуй нас, грешных.
Она никогда не умела молиться и поняла, что кричит, кричит во все горло эту свою нелепую молитву, только когда вдруг на долю секунды упала тишина, чтобы тотчас же взорваться ужасом, воплем, автоматными очередями.