Ему все казалось, что она принимает его за кого-то другого.
– Ну да. И меня посадили бы в тюрьму, и ты остался бы один. Один. Без меня. Понимаешь?
– Нет, – ответил он, – не понимаю.
Ему нужно было посмотреть на нее, пользуясь минутной передышкой, которая уже подходила к концу, – бикфордов шнур опять разгорался, деловитое пламя подбиралось все ближе к бочке с порохом. Он отодвинул ее на расстояние вытянутой руки и посмотрел.
Она не улыбалась, у нее были очень черные и очень серьезные глаза.
– Ну? – сглотнув, спросил он.
– Я тебя люблю, – сказала она строго, – я без тебя жить не могу. А ты без меня можешь?
– Нет, – признался он, – но я совсем не тот, кто тебе нужен!
– Не смей говорить, кто мне нужен, а кто не нужен! Откуда ты знаешь, черт тебя побери! Я хочу тебя больше всего на свете. Только тебя. Тебя одного. И я тебя получу.
Ты меня получишь, подумал Батурин, конечно, получишь. Ты меня получишь и больше не захочешь, это уж точно.
Подыхающий урод с цветком в лапе, оказывается, все еще был в перспективе.
С этой минуты все изменилось.
Инвалидного благородства не хватило, как он и предполагал.
Не стало хромого капитана Батурина, и главного редактора процветающего политического еженедельника «Старая площадь» тоже не стало. И того спецназовца, каким он был ровно половину своей жизни, не стало. И мальчишки семи лет от роду, который знал, что раз все ревут, значит, мама умерла.
Остался только мужчина, которому предлагали все, на что он даже не смел надеяться, а он не только не имел никаких прав, он даже не был уверен, что предлагают именно ему.
Ну и ладно. Ну и хорошо, твою мать!
Хоть так.
Он вытащил Аллочку из пальто и бросил его на пол, и оказалось, что бросил вместе с блузкой, которую расстегнул в машине, и зарычал, потому что она осталась в мятых брюках и атласном лифчике с тонкой полоской очень простых кружев на белой коже."
"Эта полоска кружев произвела в нем разрушительное действие, небольшой взрыв, и кровь забурлила – он чувствовал, как она моментально вскипела бурными черными пузырьками.
С трудом, непривычными пальцами, он снял с нее лифчик вместе с полоской. И прижался к ней по-настоящему, в первый раз так, как ему хотелось, уже давно, всегда, с тех самых пор, как она налетела на него в коридоре и уверяла, что знает, что президента зовут вовсе не Василий Васильевич!
Он почти не мог дышать, и приходилось делать над собой усилие, чтобы протолкнуть через горло воздух.