Она одарила его озорной улыбкой.
– Я просто хочу сказать, что тебе никогда не приходилось над чем-то усердно трудиться. В этом смысле тебе очень повезло. Хорошее само случается с тобой.
– Ты, как моя мать, этим обеспокоена?
– О, Грегори, – сокрушенно вздохнула она, – ничем я не обеспокоена. Я желаю тебе только добра. Ты же сам это знаешь.
Он не смог определить, какого ответа требует это заявление, поэтому промолчал и лишь многозначительно поднял брови.
– Наверное, я говорю сумбурно, – нахмурилась Виолетта.
Грегори продолжал молчать. Взглядом он нашел особо сложное переплетение рисунка на обоях и задержался на нем. Он ни на чем не мог сосредоточиться, потому что мысли крутились в вихре.
И куда-то неслись.
В комнате стояла тишина, воздух был неподвижен, но ему все равно казалось, будто что-то давит на него, жмет со всех сторон.
Он не знал, что она собирается сказать, но каким-то образом...
Понял.
И это было важно.
Возможно, важнее, чем что-либо слышанное им.
– Ты не желаешь просить о помощи, – сказала мать, – потому что для тебя важно, чтобы братья видели в тебе взрослого человека. И в то же время... В общем, жизнь дается тебе легко, и иногда мне кажется, что ты даже не пытаешься...
Грегори уже набрал в грудь воздуха, чтобы заговорить.
– Дело не в том, что ты не хочешь пытаться, – опередила его Виолетта.
Грегори обнаружил, что его взгляд вернулся к заинтересовавшему его завитку на обоях.
– Я знаю, что значит трудиться ради чего-то, – тихо сказал он и посмотрел матери в лицо. – Чего-то отчаянно желать и знать, что желаемого можно и не достичь.
"– Знаешь? Я рада. – Виолетта потянулась за чашкой, но, вдруг передумав, убрала руку и взглянула на сына. – Ты достиг желаемого?
– Нет.
Она на мгновение опечалилась.
– Сожалею.
– А я нет, – напряженно произнес он. – Уже нет.
– О, понятно. – Она села поудобнее. – Тогда я тоже не сожалею. Полагаю, это пошло тебе на пользу.
Первым порывом Грегори было обидеться, но, к его собственному изумлению, он сказал:
– Вероятно, ты права.
Мать понимающе улыбнулась.