Но понимаю: хоть одно не то движение, Маша пошлет меня нахер раз и навсегда. Держу себя в руках. Она и так видеть меня не хочет, а это будет поводом оттолкнуть прямо сейчас.
— Прости, — только и получается выдавить из себя.
— За что именно? — наконец смотрит на меня. Аж в упор. Дыру прожигает. Полные губы поджимаются, превращаясь в тонкую полоску. — Сядь и посчитай, сколько раз ты так лоханулся, как выразился сам. Виктор, будь ты на моем месте... Соверши все то я, что сделал ты, ты бы смог меня простить? Я сильно сомневаюсь.
И снова сглатываю. Отвожу глаза, не выдержав ее яростный и разочарованный взгляд. Взгляда полной боли. Никогда ещё никто так не ломал меня, как ломает Маша словами. А ломает потому, что права. Во всем.
— Ты сказала, что сын меня видеть не хочет. Почему? Что ты обо мне им говорила, когда они об отце спрашивали?
— Думаешь, тебя это как-то касается? — бьёт словами хуже пощёчины.
— Касается, Маша. Я хочу знать всё... Сын узнал меня. Как? Ты фотографии показывала?
Усмехается. Горько так. И взгляд отводит, ладонью переносицу трёт.
— Когда-то сказала, что ты по работе уехал. И ещё непонятно, когда вернёшься. Надо было сказку про моряка рассказать, но я что-то испугалась. Хоть и почти то же самое выдумала.
Невольно усмехаюсь. По телу тепло растекается. Хранила мои снимки, значит.
— Да, я их не удалила, — будто прочитав мысли по моей кривой улыбке, продолжает. — Некогда было. И да, Саша тебя узнал. Да только разговор Леси услышал про тебя и... Возненавидел. Знает, что ты нас бросил. Выкинул.
Неприятно и больно становится. Будто под ребра острый нож втыкают и ковыряются. Дышу через нос, внимательно глядя на Машу.
— Маш... — выдыхаю. — А Даша что?
— А Даша ничего, — руками разводит. — Она наивная. Прямо как я. А Сашка... Он прямой и... Упрямый. Если что-то для себя решил, то переубедить его почти невозможно. Догадайся, я кого он такой...
— Ты жалеешь? О том, что была со мной?
Задумывается. Улыбается, глядя на детей.