И потому воззрился со всем нижайшим почтением:
– Ваша светлость…
– Мой друг только что вошел к вам, – сказал Бестужев, отчаянно растягивая слова и грассируя. – Но я забыл его номер. Майо-ор…
– Майор Хаддок? – обрадованно подхватил портье. – Ну как же, ваша светлость, разумеется, он в семнадцатом…
– Благодарю, любезный, – кивнул Бестужев с видом заправского прусского юнкера. – Мне, эээ… налево или направо?
– Направо, ваша светлость!"
"Бестужев пошел в указанном направлении. Свидетель в лице портье его ничуть не огорчил – скорее наоборот, в этой ситуации свидетели могли оказаться весьма даже нелишними…
Он постучал, коротко и уверенно.
– Только не вздумайте, майор, орать какую-нибудь ерунду насчет грабителей. Вам огласка еще менее нужна, чем мне…. Я, если подумать, огласки и не боюсь вовсе.
Что-то в лице майора изменилось – очень уж многозначительно. «Да, конечно, ты ведь знаешь меня в лицо, сукин кот, – подумал Бестужев. – Ты меня мельком видел в пансионате… а скорее всего, и наблюдал предварительно со стороны, сердце чует, нашли способ меня тебе показать…»
– I’m not understand, sir…[44]
Чтобы уловить смысл этой фразы, хватило даже скуднейших познаний Бестужева в английском. Он усмехнулся, проходя в комнату:
– Бросьте, мсье Лобришон, в Лёвенбурге вы прекрасно понимали французский, да и говорили на нем не хуже иного парижского парламентского оратора… Бросьте.
– Немедленно покиньте мой номер, – чопорно произнес по-французски майор, топорща усы, как рассерженный дикобраз – иглы. – Иначе я вынужден буду обратиться к полиции.
Он говорил правильно – напористо и уверенно, как и следовало в таком положении, но в глубине глаз, ничего удивительного, отсвечивало нечто, полностью противоречившее только что прозвучавшим словам.
– Да полно вам притворяться, – сказал Бестужев. – Мы с вами ехали в одном поезде… я старался не лезть вам на глаза, скорее наоборот, но не сомневаюсь, что вы бросались на свежие газеты, как ретивый полицейский на воришку.