В общем, я тут пообещал одной девушке — Ирэне Соэльди из дома Текущий ручей… Ну, ты должен помнить — ее родителей на каторгу сослали. Так вот, прошу их вернуть, потому как я их простил. Как глава рода прошу — вроде имею на это право. Кстати, она девушка, которая выжила. Ага, я ее с собой к столбу брал и все прошло нормально. Твою дочь, кстати, тоже. Но Соль, в смысле, Ирэна была первой. Можете ей памятник даже поставить. Потенциально теперь я могу туда тащить любого, кого захочу, но по факту этот разумный должен быть связан со мной кровью.
— Это возможно. Отдашь ее нашим научникам, чтобы они с ней поговорили?
— Она более не моя рабыня. Я ее освободил и влиять на ее решения не могу. Так что с ней договаривайтесь сами. Но никакого давления — узнаю, очень расстроюсь. Ну, а когда я расстраиваюсь или обижаюсь, кто-то становится сильно беднее, а я богаче.
— Нагибины и в дерьме золотой найдут, — сказал, как сплюнул он.
— И не побрезгуют его поднять. Поэтому мы самый богатый род в мире. Умеем сохранять и приумножать. Ладно, ты верно сказал — время у нас не резиновое. Договор будет устный, кроме налогов — это, пожалуй, оформим официально. Ну, и назначение меня боярином — кстати, мне нравится это слово, — тоже. Остальное на доверии — обманывать меня тебе смысла нет.
Но к тому моменту, как я доберусь до последнего столба, все должно быть сделано.
Кивнув, он встал и, даже не попрощавшись, вышел из комнаты, попутно сняв защиту от прослушки. Ну да, все круто — вот только я вел свою запись, и если понадобится, обязательно ей воспользуюсь. Доверяй, но проверяй, так, кажется, говорят?
— Кать, я понимаю, что тебе уже не по статусу, но распорядись, чтобы нам подали обед прямо сюда. На всех. На тебя тоже. Ты более не служанка.
— Конечно, Ямир Ярославович, -вскочила та, с трудом отцепив руку так и не отпустившей ее Лизы. Миг, и она скрылась за дверью.
— Ну что скажешь, Амалия, как я тебе? –довольный, как объевшийся сметаны кот, я посмотрел на ангела.
— Сильно, — кивнула она. — Я бы так не смогла разговаривать с императором.
— Так ты и не Нагибина, чтобы так с ним разговаривать, — на лицо Лизы стремительно возвращался румянец, а в характер привычная бесцеремонность.