Довольно убедившись, что свободно текущего эфира мне вполне хватает для полета, и из внутреннего резерва ничего не тратится, я предался размышлениям, пытаясь понять, как же я докатился до жизни такой, что путешествую один, всеми брошенный.
То, что это я сам их бросил, во внимание не бралось, потому как я хотел страдать и жаловаться на жизнь. За перечислением всех обид, коих за всю жизнь накопилось много, я совершенно перестал следить за окружающим миром, и мир на это тоже обиделся.
Это действие вылилось в неконтролируемое падение вниз и в близкое знакомство с кучей веток. Причем некоторые были точно нетрадиционно ориентированными, потому как пытались вонзиться туда, куда никому вонзаться нельзя.
С грацией носорога я упал на землю, подняв кучу пыли, мучительно соображая, кто и за что.
Но во-первых, дрянь, что в меня попала, активно разрушала мои щиты, и я заколебался их восстанавливать каждую секунду. Во-вторых, она жутко воняла, а у меня, как мы помним, слабый желудок. Ну, и в-третьих, хотелось посмотреть в вырванные глаза того, кто посмел нагло ими на меня посмотреть.
Поэтому я воспылал ярким огнем, выжигая зеленую гадость. Внутренний эфир бумкнул, и в радиусе десяти метров вокруг меня ничего, кроме пепла, не осталось. Ну, и зеленой гадости на мне тоже, потому как температуру я дал такую, что и жаростойкий адамантий расплавится. Сила ж есть, ума не надо. Да и перенервничал чуток. И вообще настроения нет. Тело-то болит. Щит гасит внешние удары и больше как бы на магию заточен.
Запоздало подлечился, заодно вправив палец — на общем болевом фоне и не заметил, как странно он вывернут. Добавив щитов, я огляделся в поисках врага, но лес был тих, шумел ветвями, делая вид, что вообще не при делах.
Ладно, если гора не идет к Магомеду, значит, ее надо разрушить, чтобы не зазнавалась.