Кажется, простая, без лишних закидонов и заморочек. Очень открытая, идущая на контакт."
"И в то же время вся соткана из недосказанности. Из прошлого, которое она старательно оберегала.
Марк уважал частную территорию. В том числе и личную. Его взбесило бы, если бы кто-то попытался влезть на его территорию. Поэтому сразу пресекал любые порывы.
Олеся – она особенная. Всё же, да, особенная… Не похожа на других. Нежная. Как цветок. Подуешь сильнее – не сломается, но нагнется и больше в твою сторону не потянется, как не свети.
Когда эта мысль возникла у него в голове, он обозвал себя долбаным романтиком. Какой в их время романтизм? Всё прозаичнее.
И эта же самая прозаичность разбивалась в осколки о негромкий голос Олеси, об её искреннюю, зачастую полную смущения улыбку. Глядя на её губы, Марку хотелось от души выругаться и потребовать объяснения, что же тогда такая стесняшка делала в гостиничном номере с незнакомым мужиком?
Марк понял одно. Или он отпускает факт их знакомства и начинает ухаживать за Олесей заново, или ставит точку.
Марк выдохнул. Сел. Подумал.
Не отступится…
Черт с ним, с её прошлым. Разберется. Главное, чтобы в настоящем он только один был.
Когда она вышла к нему утром не накрашенная, с ещё влажными волосами, он едва не сорвался, не украл её.
В своё единоличное пользование.
Всунул ей кофе, надеясь немного утихомирить рвущиеся из груди эмоции. Как выяснилось минутой позже, – пустая затея. Потому что Леся взялась за тот долбаный пончик.
Он до сих пор помнил её стон и ту крошку, что осталась у неё в уголке губ.
Все мы не без греха. Кому-то есть, что прощать, кто-то не больше, чем жертва обстоятельств.
Он хотел Олесю себе.
Марк не заглядывал наперед. Спешить они не будут. Он хотел открывать её постепенно. Шаг за шагом. День за днем.
Но всё сбила болезнь, подкравшаяся незаметно. Когда он привел Олесю к себе, она чувствовала себя отлично. Или он настолько был увлечен девушкой, что не заметил первой симптоматики? Румянец на щеках принял за смущение.
Проснулся от того, что ему было жарко.