Вера просидела с ней, пока её не попросили. Уходя, она всучила Мике пакет с экзотическими фруктами и пообещала прийти завтра.
На следующее утро адская процедура, именуемая перевязкой, повторилась. Смена работала другая, но больно было так же. Правда, медбрат пообещал, что ещё день-другой потерпеть, а там уже станет легче.
Из процедурной, которую она окрестила пыточной, Мика передвигалась по стеночке — так её качало от пережитых ощущений. Лоб блестел от испарины. Ноги сковывала слабость. Домашний халатик, которому сто лет в обед, расстегнулся и сбился набок — это она так снова елозила под ремнями.
А когда ввалилась, еле переводя дух, в свою палату — замерла на пороге, затем бессильно привалилась к стене.
На шум он обернулся, вскинул на неё глаза. Конечно, в его взгляде полыхнула жалость. И жалость, и боль, и смятение. Но почти сразу он улыбнулся и медленно подошёл к ней. И смотрел при этом так, будто не видит никаких бинтов. Будто она такая, как раньше.
— Ты жива… Я чуть с ума не сошёл…
— Женя… — выдохнула Мика и сглотнула подступивший к горлу ком.
В голове теснились всякие мысли, слова, вопросы, но почему-то спросила она самое неважное и незначительное.
— Как тебя пропустили?
— А как меня можно не пропустить? — он ослепительно улыбнулся. — Все ведь люди. Со всеми можно по-хорошему договориться.
— Тебе Вера сказала?
Он кивнул, неотрывно глядя на неё с такой щемящей нежностью, что напряжение, сомнение и страхи в эту минуту как-то сами собой улеглись. Поднял руку, легонько провёл пальцами по спутанным волосам, по виску, по здоровой щеке, коснулся подбородка.
— Больно? — спросил с сочувствием.
Мика тоже кивнула, веки защипало, на глаза навернулись слёзы.
— Боль уйдёт, а это уродство, — она приподняла руку, едва коснувшись повязки на щеке, — останется.
Женя мельком скользнул взглядом по бинту, потом снова посмотрел ей в глаза. Пристально, остро, пытливо. Он больше не улыбался. И выглядел как никогда серьёзным.