Безбашенная

— Да реально, он мой опекун! — смеюсь я.

— Врёёёшь… — стонет она. — Ладно, не хочешь не говори про него. А Литинскую?

— А еще Ожникова и Томилина! — ухмыляюсь ей я, отшучиваясь.

Сплетней на эту тему тоже в избытке.

— Вот думаю, пора расширять ареал обитания — соблазнить тебя, Лилю и соседей по гримерке.

— Кстати про «соседей твоих», да и про начальство… Про тебя Лора такую грязь льёт… — меняя тон на серьёзный, хмурится она. — Врет ведь всё?

— А как сама думаешь? — съезжаю я, не желая оправдываться.

С соседями у меня полный дружеский феншуй в стиле «своего пацана».

Можем поржать и даже немножечко поскабрезничать, но не больше."

"— Не знаю… Честно? — поднимает она бровь. — С «соседями» — бред. Ваших приколов с Кристиной я не понимаю. Там явно есть что-то, но грязи я не чувствую. Пашешь ты наравне с остальными, поэтому мне тут по*ер. Аронов… трахаетесь вы по-любому! То, как он на тебя смотрит, только на свою женщину можно смотреть. Но я понимаю тебя. Не надо девкам этого знать. Про Томилина — я тебя умоляю! — хихикает она.

 — Он не из нашего стада. И Ароновым любуется гораздо выразительнее, чем тобой.

Да?! — сбиваюсь я с шага.

Какая я невнимательная!

Ну, вообще — да. Аронов роскошный… Почему бы Косте им не любоваться? Если бы там было что-то болезненное, я бы уловила сразу же.

— Ожников… — задумчиво продолжает Ленка. — Вот тут не могу разобраться! Тискаетесь постоянно, хихикаете, переглядываетесь, чаечки, шоколадочки, тусовочки… Но х*р я поверю, что Олег Андреевич на своей территории приблудных котов потерпит! — ухмыляется Лена.

 — Не-е-е… С Ожниковым вы просто стебетесь! Аронов его как няньку прикрепил, — делает она заключение. — Я попала?

— С Томилиным в самую точку.

— Конспираторы!

Ленка умная девчонка…

В середине репетиции мне резко плохеет — голова кружится, в глазах темнеет. Качнувшись к стене, я опираюсь на неё рукой и закрываю глаза. Звуки доносятся словно из-под толщи воды. Чтобы не упасть — ноги совсем не держат — я ложусь спиной на стену и, не открывая глаз, съезжаю вниз.

Вторые сутки голодовки, говорят, самые тяжелые.

— Жень? — словно откуда-то издалека слышу я встревоженный Санин голос. — Женя! — чуть ближе.

Потом его горячая рука ложится на мой холодный мокрый лоб. Глаза не открываются. Подхватив меня за талию, он зачем-то тянет меня вверх.

— Что-то мне нехорошо… — ложусь я головой ему на плечо.

— Пойдем, — обхватив за талию, он на глазах у шушукающихся девчонок, ведет меня на выход из зала.