А вдруг она правда слышала звук шин по снежному насту? А вдруг там, на улице, ее мама, которая таким образом подает дочери сигнал, что она здесь, рядом. И что? Как нужно поступить? Закричать, чтобы те люди, которых привела мама, знали, что она здесь? Что она жива? Что именно от нее ждут?
— Можно, я поем? — спросила Настя, чтобы иметь повод соскочить с кровати и подобраться поближе к окну. — Вы предлагали, но я не хотела, а теперь почувствовала, что проголодалась.
— Поешь. Мне только на руку.
Настя схватила упаковку с копченой колбасой, попыталась надорвать ее, но полиэтилен не поддавался. Тогда она подхватила лежащий на столе нож, проткнула упаковку, нож соскочил и с громким стуком упал на пол, оставив на коже царапину. Настя громко вскрикнула и поднесла раненый палец ко рту.
Мужчина вскочил, обежал вокруг стола, схватил нож, откинул в сторону.
— Не шуткуй, — крикнул он. — Ишь ты, прыткая какая.
— Я порезалась, — так же громко крикнула Настя. — Вы что, совсем бессердечный?
Он молча вскрыл упаковку, достал кусок колбасы, из другого пакета кусок лаваша, оторвал половину, сунул Насте в руки: «Ешь». Снова отошел на безопасное расстояние, не сводя с нее глаз.
Настя послушно откусила. Интересно, услышали ее снаружи или нет? И вообще, вдруг то, что там мама, — просто плод ее расшалившегося воображения? И она приняла за морзянку обычный стук ветки, потому что ей очень хочется верить, что ее спасут?
Три точки.
Настя и сама не заметила, как в волнении сжевала свой импровизированный бутерброд.
— Сделайте еще, — попросила она.
Убийца с усмешкой посмотрел на нее, шагнул к столу, оторвал еще кусок лаваша и вытащил кусок колбасы.
— На, ешь.
— Вот вы сказали, что все предусмотрели, — сказала Настя задумчиво. — А нет, получается, не все. Вот, к примеру, закрытые ставни должны вызвать у Лаврецкого подозрения.