– Если я умру, заберу тебя с собой, Лукас Уилсон, – пробормотала Пенни, встала на ветку, пошатнулась, но удержалась.
– Давай, малыш. Я готов ловить тебя в любую секунду.
Мало того что ноги дрожали, теперь еще и сердце от этих нежных слов забилось, как у воробья.
«Люк, черт бы его побрал, Уилсон».
– Тогда лови, – взвизгнула Пенни, когда поняла, что порыв ветра ее неминуемо свалит.
Раз – и она уже в руках Люка. Он поймал Пенни так легко, будто она ничего не весила. Сердце колотилось на грани тахикардии, ни одного вдоха сделать было невозможно.
– Ты как? – шепнул он ей куда‑то в щеку.
Адреналин сменился невероятной нежностью и желанием поцеловать Люка. Ну по крайней мере в лоб. Или в нос. Да куда угодно.
– Не верю, что родители ничего не замечали все шесть лет, – очень тихо ответила Пенни, с трудом переводя дух.
– Однажды мы их непременно спросим. А теперь пошли покорять каток.
– Не поставишь меня на землю?
– Нет, так теплее. Ну ты и жестокая, Пенелопа Пони Уилсон! Я же умру от переохлаждения. Давай покрепче обнимай меня за шею и спасай от ангины.
Пенни хмуро уставилась на Люка. Уилсон? Кажется, он уже заболел и явно в бреду.
* * *
Осень в Деполе начиналась всегда одинаково.
Сначала дождь, не прекращающийся почти полтора месяца.
Деполе был маленьким городком, не более десяти тысяч жителей. Их район – классический двухэтажный пригород с аккуратно подстриженными лужайками и гирляндами на фасадах. Почти никто не дожидался декабря, и уже ко Дню благодарения улица переливалась цветными огоньками. Лишь один дом оставался темным пятном – ее собственный.
Припарковавшись, Кэтрин огляделась: не стриженный с осени газон, заваленный желтыми листьями, укрытыми одеялом из снега; проржавевший мангал, раскрытой решетчатой пастью будто умолявший спасти его; шланг, кем‑то свернуты кольцами и брошенный к стене дома, словно дохлый удав, да живая изгородь из самшита – единственная в этом месте все еще не сдавшаяся обстоятельствам, пусть кривая и нестриженая, но пытающаяся бороться и как‑то жить на краю этого садового безумия.