Таисия, почувствовав мой взгляд, поднимает голову и предпринимает попытку улыбнуться. С заплаканными глазами у нее выходит из рук вон плохо, и мне моментально хочется его убить.
— Будет лучше, когда станет известно, где он. Набери мне сразу.
Отбой. Я затягиваюсь несколько раз подряд и вышвыриваю истлевший окурок. Следующий Марат.
— Складом твоим на Калужском можно будет воспользоваться? Хорошо… предупреди охранника, чтобы впустил…. В течение пары-тройки часов, надеюсь… Признателен.
Телефон убираю в карман и, запрокинув голову, глубоко вдыхаю.
Потянув дверь, заглядываю в машину:
— Согрелась немного? Надо будет тебе вперед пересесть.
Ее рука по-прежнему холодная, когда я помогаю ей выйти, и даже в темноте заметна налившаяся шишка на лбу. Урод пожалеет.
— Мы домой едем? — спрашивает Таисия, когда я опускаюсь за руль.
— Домой, конечно. — Я нахожу ее ладонь и кладу себе на колено. — У тебя все еще руки ледяные. Давай грейся.
— Да мне нормально, — смущенно отвечает она, но руку не убирает. Улыбка, появившаяся на ее губах, теперь похожа на настоящую.
Удивительное она существо, которому для счастья нужно совсем мало. Пара прикосновений, немного внимания — и она расцветает.
Я накрываю ее руку и своей, чтобы согреть, и глажу. С ней этот непривычный жест дается легко и походит на потребность. Укрыть, защитить. Ее обнаженная искренность и неумение притворяться не могут оставить равнодушным.
— Акбаш с Банди, наверное, уже обижаются, что так долго сидят голодными, — со вздохом сетует Таисия. — И игрушка не поможет.
— Какая игрушка?
— А вот… — она торопливо лезет в сумку и извлекает оттуда объемный тряпичный шар.
Ее доброта находится за гранью моего понимания, и порой даже раздражает. Это потому что в мире много сволочей, которые обязательно будут ей пользоваться, а я не всегда смогу ее защитить. Но менять в ней ничего не хочется.