Татьяна с самого утра, как только заглянул Матвей и сообщил, чтобы ждали гостей, металась — как к ней отнесется Кирилл? А — к детям?
Хваталась то за одно, то за другое, перебирала детские вещи, протирала несуществующую пыль, без конца выглядывала в окно.
— Угомонись ты, — уговаривала её Наста. — Молоко перегорит или, горьким станет, у малышей животики разболятся. Ни один мужик не стоит, чтобы ради него себе душу рвать и детям пищеварение портить.
— Нет, что ты! — Татьяна даже дернулась от подобного предположения. — Выгорела моя любовь к нему, один пепел остался.
— Тогда, чего переживаешь? Никто твоему бывшему не позволит тебя или малышей обидеть! Тем более, дети теперь не его, а начальника вашего, Волкова!
— Всё понимаю, но, сложно мне, Настасья. Последний раз, когда с ним виделись — я к своему дому приходила, рассказать о беременности хотела.
— Выброси из головы! Кто ему тут даст орать и выгонять? Мигом самого — за шкварник — и за ворота! Ты, вот что — не сиди брошенной невестой. Иди-ка, душ прими, посвежеешь сразу. Потом, платье надень, то, бордовое.
— Винное? Оно же праздничное! Нет, наряжаться не хочу, еще решит, что — для него стараюсь!
— Так, твой бывший не один летит.
— Да? — Татьяна задумалась.
— Конечно! Хороший мужик, с мозгами, с душой, ржавчиной не проеденной. Суров, конечно, вижу, как его подчиненные на малейшее движение его бровей реагируют, зато — справедлив и ответственности не боится! И к детям он — залюбуешься. Да и к тебе неравнодушен.
— Скажешь тоже, Наста! Кто я, а кто — он? Да, у него вол… женщин, как в мешке — крупы манки!
— Ну, да, ну, да, — хитро прищурилась тетя Наста.
«Наш самец летит! Надо поваляться на снегу, а, потом, встряхнуться хорошенько! Тогда, шубка распушится и заиграет, засверкает!», — оживилась Серая.