Она в сарай сунулась, а там всё что угодно, кроме продуктов. Вот и сидела сутки, почитай, голодная.
– Ох, Мишка, уморил! – урядник ржал так, что ему в конюшне Монгол ответил. – Графиню… голодной… ой, не могу… Да уж. Рассказал бы кто другой, не поверил бы. А ты можешь такое учинить, – простонал урядник, успокаиваясь. – Характеру и не на такое хватит. Силён, бес. Ох, силён. Расскажи кому, не поверит.
– Дядя Николай, а чего там поп ваш опять про меня вспомнил? Или ему рожу начистить, чтоб знал, на кого пасть разевает? – сменил Мишка тему.
– Поговорю с ним, – отмахнулся урядник. – Самому надоел уже, да только где нам другого попа взять?
– Так, может, в синодскую канцелярию отписать, что, мол, поп совсем спился и звание духовное позорит выходками своими? – осторожно предложил Мишка. – А то ведь форменное безобразие получиться может. Народ духовного окормления жаждет, а он его на бузу подбивает.
– Ишь, хватил. В синодскую канцелярию, – качнул урядник головой. – Это дело непростое. Тут как следует подумать надо. Да и не так уж сильно он и пьёт.
– Ага, а кто на крестины принялся поминание петь? – напомнил Мишка самый большой поповский ляп. – Да его народ чуть прямо в церкви не поколотил. Едва успокоились.
– Ну да. Было такое, – скривился толстяк."
"Мишка выскочил на крыльцо, где стоял раскочегаренный самовар, и, убедившись, что агрегат вскипел, поволок его в дом. Быстро накрыв на стол, парень заварил свежий чай и, выставив домашнюю выпечку, развёл руками:
– Вы уж не обессудьте, дядя Николай, да только в булочную мне теперь не наездиться.
– И так слава богу, – отмахнулся урядник. – Пироги вон всякие. Неужто Глафира расстаралась?
– И она, и Настя, родственница атаманова, – кивнул Мишка.
– Что, забегает? – заинтересовался толстяк.
– А с чего ей не забегать? Дом-то её родной. Как тут не пустишь, – пожал Мишка плечами.
– Так, может, жениться тебе на ней? Девка-то справная.
– Может, и женюсь, – не стал отказываться Мишка. – Вот подрастёт ещё малость, и женюсь.
– Куда ж больше-то? – удивился толстяк. – Давно уже заневестилась.
Мишка вздохнул, не решившись начать объяснять ему, что шестнадцать – это ещё не возраст для хорошего деторождения. Таких понятий тут не существовало. Кровь пошла, девкой стала, значит, замуж пора. Примерно так всю эту механику ему объяснила тётка.