— Вы меня выгоняете, я правильно поняла? А ребенка хотите оставить себе?
Мелькнула мысль: а почему бы и нет? На черта мне этот мужик, хоть и красивый? Ну, не почувствовала я к нему никакого сердечного трепета.
Хотя нет, вру, что-то ёкнуло, когда он смотрел на меня.
И ребенок, которого я не хотела, не видела, и не помню, как родила. Он казался мне чем-то абстрактным, какой-то величиной, что присутствовала в уравнении, но ни на что не влияла.
Чужой мужчина, чужой ребенок.
— Выгоняю? — изящная бровь супруга выразительно приподнялась.
— Я хотела? — от удивления растерялась.
Разве мать может такое хотеть?
— Если мне не изменяет память, то брачный контракт был составлен с учетом ваших желаний. Вы и ваши родители настаивали на вполне определенной сумме за ваши… — он скривился, — услуги. И особым пунктом стояло возвращение в Эссеор.
— Ерунда какая-то, — пробормотала, чувствуя, как внутри разливается горечь. — Ничего не понимаю…
Мне стало холодно и одиноко. Так холодно, что я машинально обняла себя за плечи, и так одиноко, что к глазам подступили слезы.
Снова одна. Снова никому не нужна. Снова мужчина выбрасывает меня, как ненужную тряпку…
Будто я только что сама не подумывала, что лучше уйти.
Что-то дернуло поднять глаза. Я наткнулась на взгляд супруга, сухой и внимательный. И словно со стороны услышала собственный голос:
— Скажите, а мы любили друг друга? Между нами было хоть что-то, кроме контракта?
На мгновение показалось, что в его глазах мелькнуло сожаление.
— Странно слышать подобный вопрос из ваших уст, — задумчиво произнес супруг. — Жаль, что ответа мы никогда не узнаем.
И вдруг подался ко мне.
Три быстрых скользящих шага, удивительно грациозных при его хромоте. И вот уже твердые пальцы сжимают мой подбородок, заставляют запрокинуть голову вверх. Я вижу пылающие глаза с черной бездной зрачков. Зрачки расширяются, заполняют золотое пространство, мужское лицо склоняется надо мной, закрывая весь мир…
И сухие, иронично скривленные губы накрывают мои.
Жадно. Жарко. Порывисто.
Прикасаются, заставляя все тело вздрогнуть в сладкой истоме.
А затем поцелуй обрывается. Так же внезапно, как начался.
У меня в голове шумит. В полной прострации я смотрю, как он отодвигается, хмурится, недовольный чем-то. А на лице у него выступают чешуйки…
Чешуйки! Тонкие, серебристые, в них, точно в осколках стекла, отражается свет.
В глазах вспыхивает неподдельная тревога.