Юля
— Здравствуй, Юля, — выдавливает Снежана с таким трудом, как если бы температура воздуха была минус сорок и ее рот сковало от холода. Пальцы, сжимающие клатч белеют, а на виске нервно бьется голубоватая вена.
В памяти слишком свежи воспоминания от том, как нас с Сергеем застал Дима, который, между прочим, куда более вменяем, чем его мать, поэтому ее появление на короткое мгновение сковывает меня паникой. Но затем я напоминаю себе, что этой женщине ничем не обязана, и Молотов, собственно тоже, и, быстро сжав пальцы Сергея в знак того, что со мной все в порядке, иду к своему стулу.
— Присаживайтесь, Снежана Борисовна, — стараюсь звучать спокойно, но выходит у меня неважно. Я слишком взволнована и слишком зла на эту женщину за доставленные неприятности.
— Я… ненадолго, — бормочет та, и от меня не укрывается, что она всячески избегает смотреть на Сергея, который пристально за ней наблюдает.
Я опускаюсь на стул и, не зная куда деть руки, складываю их на коленях. Надо же было ей заявится в самый неподходящий момент.
— Я хотела сказать… — голос Снежаны истерично взвивается вверх. — Хотела попросить у тебя извинений за ту ситуацию с твоей работой… Я была неправа. И за те слова, что я сказала тебе по телефону… — она мельком смотрит на Сергея и спешно добавляет: — И в сообщении.
От услышанного я испытываю смешанные чувства: облегчение, что она не стала скандалить; удовлетворение, что справедливость восторжествовала, и жалость.
— Спасибо вам за…
— И я хочу пожелать вам с Сергеем счастья, — перебивает Снежана, при этом морщась так, что становится ясным: никакого счастья она нам не желает.
— Спасибо, Снежана Борисовна, — сдержанно киваю ей. — Мне очень приятно, что вы нашли в себе силы принять наши с Сергеем отношения. Благодарю за проявленное великодушие.
Тоже, конечно, фальшиво прозвучало, но, как говорится, баш на баш.