На узкое мальчишеское плечо предостерегающе легла крепкая ладонь.
— Жрут, — жестко сказал Шипастый. — Раз светятся, значит, жрут.
Да, они светились мертвенно-бледным свечением гнилых деревяшек, эти омерзительные, ни на что не похожие кусты с жуткими, словно изломанными ветвями. Они деловито сгрудились вокруг темной кучи… разум отказывался признать в ней безжизненные тела.
Груда зашевелилась, от нее отползла бьющаяся в предсмертных судорогах лошадь, волоча задние ноги и пытаясь приподняться на передних.
Ближайший куст повел ветвями в сторону содрогающейся жертвы. Из земли вылетел гибкий корень и вонзился в мох ближе к лошади — легко и мягко, словно в землю воткнули меч, чтобы стереть с него кровь. Выпростав из земли второй корень, куст подтянулся к лошади, которая уже почти затихла, и накрыл ее ветвями. Это было сделано быстро, с хищной ловкостью и грацией."
"Чем дольше юноша глядел на это кошмарное зрелище, тем нереальнее оно становилось.
Сладкий аромат заползал все глубже в душу, вкрадчивый, как любовный шепот, и властный, как призыв из Бездны… и все слабее стучало сердце, словно тоже хотело заснуть…
Литисай не видел уже, как опустил голову на грудь один из воинов, как выронил меч и беспомощно поднял руки к вискам другой…
И тут, разрывая пелену чар, грянул голос Шипастого:
— Эй, вояки, не спать! Выше голову, куры вы дохлые! А вот сейчас плеткой приласкаю, чтоб вам всем в Бездне до золы сгореть!.
И были эти слова для наемников, словно ведро воды, опрокинутое в знойный день на голову. Они встряхнули, взбодрили солдат, разогнали дурман, заставили взглянуть вокруг прояснившимся взглядом.
Несколько кустов карабкались вверх по склону — к всадникам.
— Громче кричите! — командовал Шипастый. — Это сон гонит! Орите на эти кустики так, будто они вам в «радугу» насквозь проигрались, а платить проигрыш не хотят!
Лес дрогнул от солдатских голосов — свирепая брань, угрозы, хохот, за которым прятался страх… Воины смолкли лишь на миг — чтобы хлебнуть из заветной фляги Шипастого, которую тот вновь пустил по рукам.
— Может, огоньку? — во все горло спросил десятник.