Вот их-то он, Тайхо, и охраняет!
Вот посреди плаца отмахивается от наседающих на него людей чудовище с кровавой пеной на клыках. Подойди-ка к нему, сунься-ка под удар когтей!.. Но рыбкой ныряет в ноги врагу маленький Тайхо. Рывок — и подсеченный под колени цепью Людоед падает на булыжник плаца. Тут же над ним смыкается воющая толпа.
Рядом набросили сеть на другого Людоеда и добивают кузнечными молотами. Неосторожный ремесленник нагнулся над поверженным врагом — и взвыл от боли: когти вонзились ему в бок. Бедняга рухнул на колени, но тут же с двух сторон его подхватили женские руки.
— Ну, вставай, вставай, Дом Исцеления совсем близко! Обними нас за плечи, вот так… мы поможем, мы тебя там и перевяжем…
Бедный ремесленник не столько шагает, сколько висит на плечах у женщин, от боли не замечая, что одна из них — растрепанная, в измазанном кровью платье, — высокородная госпожа, Дочь Клана Волка…
Все ниже опускаются тучи, все ближе, все грознее рокочет гром, и вот неистовый ливень обрушивается на крепость.
И не сразу понимают защитники Найлигрима, что атака Подгорных Тварей слабеет, глохнет, захлебнулась… угасла!
В потоках дождя, в прилипшей к телу мокрой одежде, молча стояли люди, слишком обессиленные, чтобы радоваться.
Упругие струи прибили туман к земле, и теперь только густеющий сумрак скрывал долину, ближе к крепости усеянную недвижными телами.
"— Победа, — негромко сказал Хранитель. Слово эхом прошелестело по стене и опрокинулось вниз — туда, где домолачивали у шаутея последних Людоедов.
Обернувшись, Орешек с удивлением увидел рядом с собой почтенного Аджунеса. Боевая куртка на толстяке казалась маскарадным одеянием; огромный шлем выглядел бы тоже весьма комично, если бы его красивый гребень не был свернут на сторону тяжелым ударом.
— Да, — сказал Аджунес, заметив взгляд Хранителя. Губы шайвигара тряслись, голос срывался. — Это меня с ног сбили… и кто-то наступил мне на голову… кажется, Людоед…
— К чему было рисковать, почтеннейший? — мягко попенял ему Сокол. — Ты же не воин, тебе нашлось бы дело и внизу.
Толстяк выпрямился, губы его перестали дрожать.
— Я — Левая Рука, — сказал он с достоинством. — Без меня Хранитель будет однорук.