Я остаюсь у нашего ручья…Женщина, которую сейчас нельзя было назвать старухой, вгляделась в лицо мужчины так, словно ничего дороже ей в жизни видеть не приходилось и не придется, и ответила:
Нет, милый! Память, и мечты о славе,И жажда мести, что меня пугает,В огне любви великой не исчезнут…А знаешь, почему? Все это — ты!«Я — это я», — сказал ты… Нет, любимый!Не сможешь ты самим собой остаться,Отвергнув все, чем жил, страдал, дышал!Ты не судьбу сейчас приносишь в жертву —Ты разрушаешь самого себя!В развалины души ворвется стужа,Любовь умрет — поверь, мой ненаглядный!А это страшный грех — убить любовь!Уж лучше за спиной оставь Луанни,Забудь свою «девчонку у ручья».
— Молодцы! — пронзительно закричала Ингила. — Ох, какие молодцы!..
Старуха и Орешек, как по команде, обернулись к своей маленькой «публике» и величественно кивнули.
— У меня было такое платье… — блаженно улыбнулась старуха. — Белое, с огромными васильками… Я сидела в траве, вокруг были такие ромашки… А Раушарни стоял рядом…
— Во имя Хозяйки Зла! — заявил вдруг Орешек с явным отвращением. — А я-то, дурак, почти поверил, что ты и впрямь играла Луанни!
Обе женщины с негодованием уставились на грубияна.
— Да, ты могла бы сыграть, — с полупрезрительной снисходительностью протянул Орешек.
Женщины недоуменно переглянулись. Какая разница, на чем сидит героиня пьесы?
— Стало быть, Раушарни стоял рядом с тобой? На коленях стоял?
— Ты что, сдурел? Он же принца играл! Ему нельзя было на коленях!..
— Ага-а! — протянул Орешек въедливым тоном судьи, поймавшего преступника на противоречивых показаниях.
— Кланялся! — завопила старуха. — Я вот так сидела… колени к подбородку… — Она плюхнулась на траву, коричневая домотканая юбка веером легла вокруг грубых стоптанных сапог.