Она покачала головой и тихо молвила:
– Понравилось бы в любом случае. Я вижу, что очень многое надо бы делать иначе. Есть вещи, которые женщины замечают, а мужчины нет. И я о многом узнала от матери аббатисы. Есть новые ткацкие станки, и ваши, английские, гораздо лучше наших; есть новые способы выращивать хлеб… сотни других вещей, которые можно делать по-другому и с большим успехом.
Не в состоянии обсуждать сравнительные преимущества одних ткацких станков и способов выращивания хлеба перед другими, Ройс на пробу привел другой аргумент:
– Не можете же вы положить всю свою жизнь на то, чтобы оправдываться перед кланом.
– Могу, – тихо, но с яростной силой сказала она. – Я сделаю все, чтобы они снова считали меня своей. Это мои родичи. Их кровь течет в моих жилах, а моя – в их.
– Лучше бы вам позабыть обо всем этом, – уговаривал Ройс. – Я думаю, вы взялись за задачу, которую невозможно решить.
– Между прочим, в последнее время решение было не столь невозможным, как вы думаете, – возразила она, и прекрасное, повернутое в профиль лицо обрело торжественное выражение.
– При чем тут нынешняя ночь?
Дженни подняла на него глаза, и он вспомнил глаза раненой лани, хотя голос ее звучал спокойно и ровно:
– Нынешней ночью я стала незаконной супругой злейшего врага моего семейства… любовницей врага моего народа. Прежде родичи презирали меня за то, чего я не делала. Теперь у них появился хороший повод презирать меня за то, что я сделала, равно как и мне самой есть за что себя презирать. На сей раз я совершила непоправимое. Даже Господь не сможет меня простить…
Справедливое обвинение в прелюбодеянии ранило Ройса сильнее, чем он пожелал бы признаться, но чувство вины облегчалось сознанием, что жизнь, которой она лишилась, вряд ли стоит считать настоящей жизнью.