До сих пор она оставалась практически заключенной в Меррике, словно нуждалась в защите, желая, чтобы знакомые древние стены окружали ее со всех сторон, но, несмотря на добровольное затворничество, нисколько не сомневалась, что мужчинам в зале известно о ее прегрешении. Отец потребовал полного отчета о похищении и посреди объяснений прервал Дженни, прямо спросив, принудил ли ее Волк лечь с ним в постель. На лице дочери он прочитал ответ и, отвергнув попытки смягчить его гнев рассказом про сделку и заверением, что похититель не проявил к ней жестокости, выказал безграничную ярость.
Отец стоял у камина, напряженно повернувшись спиной к гостям.
– Вы желали меня видеть, батюшка?
Он заговорил, не оборачиваясь, и от его грозного тона по спине у нее побежали мурашки.
– Сядь, дочь, – велел он, и кузен ее, Ангус, мгновенно вскочил, предлагая свой стул.
– Как поживаешь, Дженни? – спросил Гаррик Кармайкл, и она ошеломленно уставилась на него, а к горлу у нее подступил комок. Впервые после гибели Бекки отец ее заговорил с ней.
– Я… очень хорошо, – шепнула она, глядя на него и вкладывая во взгляд всю душу. – И я… благодарю вас, что спросили, Гаррик Кармайкл.
– Ты храбрая девчушка, – проговорил другой родич, и сердце Дженни заныло.
– Точно, – подтвердил следующий. – Ты настоящая Меррик.
В голове ее тотчас мелькнула радостная мысль, что, невзирая на необъяснимо мрачный вид отца, похоже, настает лучший день в ее жизни.
Теперь вступил Холлис Фергюссон, и его грубоватый голос звучал так, точно он приносил извинения от имени всех за их прежнее поведение.
– Уильям поведал нам обо всем, что случилось, пока ты была в лапах этого дикаря, – как бежала на его собственном скакуне, и поразила злодея его собственным мечом, и изрезала их одеяла.
Взгляд Дженни упал на лицо сводного брата, передав ему слова любви и благодарности.
– Я только рассказал правду, – проговорил он с ласковой улыбкой и непонятной грустью, возвращая ей взгляд, омраченный тяжкими предчувствиями.