Его движения дезориентированы и нескоординированные, а конечности бесконтрольно трясутся.
— 109, 110, 111, 112... — с каждой произносимой шепотом цифрой он становится слабее, его ритм, дыхание и нетерпимость усиливаются, пока он не превратится в мириады бурлящей энергии.
Я прислоняюсь к колонне, скрестив руки и ноги.
— Ты все делаешь неправильно."
"Липовский поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, затем ссбивается и падает набок, его хрупкие мышцы, наконец, отказываются от него. Секунду он наблюдает за мной со своего места на земле, как будто я какая-то извращенная форма спасения, брошенная на его пути.
Может быть из-за моего пристального взгляда или, хотя вероятность этого очень мала, он осознал свою дерзость, потому что наконец с большим трудом встает и отдает честь.
— Капитан.
В лучшем случае он выглядит грубо в бесформенных брюках-карго и футболке большого размера, пропитанной потом спереди и сзади.
— Если это твой способ проявить себя, то ты можешь с таким же успехом сдаться. Мои люди делают 200 в устойчивом ритме, не моргнув глазом. Ни трясущихся конечностей, ни стонов, ни нытья, ни вида дилетанта.
Глаза Липовского расширяются, на мгновение он кажется встревоженным, прежде чем вспоминает, что нужно скрывать выражение лица.
— Я улучшаюсь по сравнению с моим предыдущим рекордом. И я сравниваю свои достижения только с самим собой, сэр.
Понятия не имею, смеяться мне или дать ему подзатыльник.
За годы службы в спецназе я встречал много типов, но он единственный, у кого была эта раздражающая привычка возражать, даже начальству.
— Это глупый способ сказать, что ты никогда не справишься.
Его глаза изучают меня некоторое время, вероятно, задаваясь вопросом, верно ли то, что он услышал.
— На. Землю. — повторяю я. — Продолжай то, что ты делал.
Он собирается возразить. Я вижу это в его глубоких каре-зеленых глазах, редкий цвет для глаз, в которых странная смесь земли и леса.