Сергей понимал, что на его глазах происходит нечто вроде высвобождения подсознания. Одно время он считал, что Илюшин, рисуя, погружается в подобие медитации, – до тех пор, пока Макар, сосредоточенно малюя очередную кракозябру, не потребовал у него кофе с булочкой. Булочка Сергея добила. Он готов был смириться с тем, что при глубоком погружении в неизведанные глубины разума человеку может захотеться кофе. Но с тем, что к этому кофе должна прилагаться булочка – теплая, разрезанная до середины и облагороженная сливочным маслом, как уточнил Илюшин, – Бабкин согласиться не мог.
Илюшин скомкал лист и отправил в мусорную корзину. Встал, вытащил из ящика коробку цветных карандашей и вернулся на подоконник.
Сергей сидел, не двигаясь, минут двадцать, пока у него не затекла спина. Бесшумно вышел, размялся в коридоре, натыкаясь на стены и беззвучно чертыхаясь, и наконец, сгорая от любопытства, вернулся в комнату. Илюшин сидел в той же позе, в которой Сергей его оставил: согнутая левая нога на подоконнике, альбомный лист с подложенной для удобства книжкой – на коленке.
Сергей считал Илюшина художественным гением, не умеющим рисовать. Из-под грифеля его карандаша выходили поразительные существа, словно выбравшиеся из дурных снов или картин Брейгеля. Они не имели видимого сходства с живыми людьми. И в то же время прообраз в каждом из них проступал так явно, как если бы Макар писал с натуры.
В этом и заключалась магия, которую Сергей не умел объяснить.
Вторая часть волшебства начиналась, когда Макар брался за работу с получившимися образами. Он ничего не делал с рисунком, лишь валялся и разглядывал его. Отвлекался на фильм. Засыпал. Со стороны Илюшин выглядел бездельником, убивающим время.
Иногда все это было впустую, и после рисования, валяния и праздношатания не происходило ровным счетом ничего.
Но чаще случалось иначе: рисунок становился ключом. Отмычкой к тому слою реальности, который был невидим сыщикам.
Сергей замер за плечом Макара и принялся разглядывать лист.
Зеленый ящер в воде: алые бусинки глаз, вздыбленные пластины на хребте. Константин Ратманский.
Юрия Забелина Сергей опознал в безногой оранжевой птице, которую покрывала чешуя."
"Его мать Тамара – раскосый глиняный божок с дюжиной пальцев на каждой руке. Егор – подпрыгнувший шерстяной колобок. «Я от бабушки ушел…» Сергей всегда радовался, когда ему казалось, что он уловил логику рисунка.