Отец не ходит как все нормальные люди, а прет напролом, словно пробивает одну невидимую стену за другой.
Но никого не было.
Воздух холодный, свежий и сладкий, как мороженое. И тихо… Только со станции иногда доносится вскрик электрички – высокий, требовательный, точно голос билетерши, или как там называют этих вредных теток в зрительном зале… Капельдинеры, что ли."
"Вера раньше часто таскала их с Ленькой по театрам. Егору больше всего понравилось представление, в котором Джульетта на балконе вдруг стащила с себя платье и осталась в чем мать родила.
Егор быстро озяб и, поеживаясь, вернулся в дом. Прав был старикан, когда говорил, что идет похолодание. Вчера вечером Севостьянов порылся в кладовке и достал куртку и ватные штаны. В штанах Егор утонул. А в куртке можно было жить, как в палатке.
– Какие планы? – спросил за завтраком Севостьянов.
– Съездить надо кое-куда… – уклончиво ответил Егор.
Севостьянов покосился на него, но промолчал.
В таком деле, как у Егора, доверять никому нельзя. Особенно взрослым. Он однажды положился на Веру, которая постоянно твердила, что мальчики могут прийти к ней с любой бедой, – и что из этого вышло?
– Сахару надо купить, – сказал Севостьянов.
Еда у старикана простецкая. Черный чай из здоровенных кружек да бутерброды на подсохшем хлебе. Но Егору казалось, что ничего вкуснее он в жизни не ел.
В субботу, когда он постучался к Севостьянову, старикан первым делом посадил за стол, навалил полную тарелку отварной картошки с тушенкой и сунул вилку в руку. Егор, как ни крепился, был весь в слезах и соплях.
Севостьянов его ни о чем не расспрашивал. Только один вопрос задал:
– Записку своим оставил?
Егор торопливо закивал. Записку он действительно оставил, под хрустальной вазой, которую мама любила. Помнить этого он не мог.