Он сопровождает участников аукциона в их помещения, размещает, контролирует поступление и передвижение женщин, все это – залог успешного и бесперебойного проведения аукциона.
– Закройте дверь, пожалуйста, – прошу я, повернувшись к нему спиной.
Через несколько секунд я слышу, как она захлопывается.
– Сэр, куда бы вы хотели, чтобы мы доставили ваши покупки? – спрашивает Ли, его голос уважителен, но робок. Ему некомфортно.
Это хорошо.
– Мои покупки, – повторяю я. – Вы же понимаете, что это живые люди? Как и вы.
Ли откашливается.
– Прошу прощения, сэр. Так куда бы вы хотели, чтобы мы привезли ваших девушек?
– К черному входу только что подъехал лимузин. Проследите, чтобы никто из них не пострадал.
– Конечно, сэр, – отвечает он.
– Распорядитесь об этом сейчас, – мягко требую я. – По внутренней связи.
Он замирает, застигнутый врасплох моей странной просьбой, но в конце концов послушно исполняет ее. Он передает по внутренней связи, что мои «покупки» должны быть доставлены в лимузин в целости и сохранности, и, получив подтверждение, снова откашливается.
– Это все, сэр?
– Касательно этого – да.
Полагая, что я с ним закончил, он шаркает по тонкому черному ковру, его рука берется за ручку двери и уже было поворачивает ее.
– Прежде чем вы уйдете, – произношу я, останавливая его. – Вы когда-нибудь покупали себе девушек сами?
Ли теряется.
– Ну, не здесь, нет.
– Где-то в другом месте?
– Да, конечно, – через некоторое время отвечает он.
Я безразлично хмыкаю, хотя его ответ и заставляет мое тело напрячься от ярости.
– Сэр, могу я спросить, зачем…"
"Его вопрос обрывается, когда я встаю и поворачиваюсь к нему лицом. Не знаю точно, из-за шрамов или из-за холодной убийственной ярости в моих глазах, но что-то в моем лице заставляет его голос затихнуть, а глаза расшириться.
Он вслепую тянет руку за спину, отчаянно нащупывая ручку двери, пока я приближаюсь к нему.
Мои руки, быстрые как хлыст, хватают его за горло, обрывая крик. Я поднимаю его на уровень своего роста, в то время как он сучит ногами и цепляется за мои руки, и смотрю в его огромные глаза.
Я вижу в них мое собственное чудовищное отражение.
Я сказал ему, что эти девушки – люди, но я не говорил, что сам я человек.
Я рычу на него.
– Скольких женщин ты швырнул на эту сцену, чтобы потом отправить на муки и страдания? Скольких ты купил себе, чтобы творить с ними неописуемые вещи?
Его лицо багровеет, рот разевается, словно у рыбы, но из сдавленного горла не вырывается ни звука.