Моя рука сразу же обхватывает его, вызывая у него дрожь, которая не имеет ничего общего с ветром, все еще бушующим в Сиэтле. На ощупь он горячий и такой чертовски твердый, что я даже ощущаю легкое беспокойство.
Но темному богу все равно, что я дрожу. Он обхватывает мои ноги и разводит их в стороны, высвобождаясь из моей хватки. Опустившись передо мной на колени, он закидывает каждую мою ногу себе на плечи и приникает ртом к внутренней стороне моего бедра.
Я резко вдыхаю, когда его губы приближаются к рубцу; боль ярко вспыхивает в этом месте, когда его зубы впиваются в мою плоть.
Наконец он отпускает меня, и рядом со шрамом остается безупречный отпечаток его укуса, покрытый слюной.
– Думаю, я мог бы съесть тебя заживо, Аделин. Поглотить каждую частичку тебя, пока ты будешь кричать подо мной. И даже после смерти ты бы продолжила мучить меня. Я бы умер от голода, потому что ничто другое не может сравниться с тобой.
– Ты не сможешь жить без меня, Зейд, – выдыхаю я. – Если ты – моя смерть, то я – твой гребаный спасательный круг.
Он насмешливо ухмыляется, опасно наклоняя голову, и проводит губами по моему бедру – к моей изнывающей от желания киске. Я вся мокрая, и малейшее прикосновение его языка заставит меня воспарить.
– Да, – соглашается он. – Ты – единственное, что мне нужно, чтобы выжить. Я последую за тобой в загробный мир, маленькая мышка. И как ты собираешься убежать от меня там? Если тебя затащили в ад, бежать дальше некуда.
Его рот накрывает мой клитор прежде, чем я успеваю что-либо ответить. Моя голова откидывается от взрыва наслаждения, которое вспыхивает под его умелым языком.
Я вскрикиваю, закатывая глаза, пока он так тщательно трудится надо мной; словно я не более чем скрипка, поющая для него, когда он ласкает меня вот так.
То, как я кричу для него, можно назвать искусством.
Как он и обещал, он пожирает меня. Кусает и сосет до тех пор, пока я не начинаю молить о пощаде, а затем лижет меня – до тех пор, пока на моем языке не остается никаких слов, кроме его имени.
Мои бедра сжимаются у его головы, и я бездумно извиваюсь на нем. Я взбираюсь на гору, и чем выше поднимаюсь, тем труднее мне становится дышать. Какой грязный это был трюк – обмануть меня, чтобы я подумала, что оказалась в опасности. Когда я достигну вершины, воздуха уже не останется, и это восхождение продолжится до небес.