Что, не смешно сейчас было?!
Тут же очевидно стало, что не смешно. Иван подскочил, развернулся. Успел заметить дрожащий подбородок и повисшую на ресницах слезу. И обхватил руками жену, прижал крепко.
Прости, ох, прости. Я думал, будет смешно. Хотя какие уж тут шутки.
Он обнимал и укачивал Дуню как ребенка. Так, как, наверное, будет качать через какое-то время своего малыша. Осознание произошедшего стало медленно расширяться в голове. Или в груди. И тут же возникла острая необходимость что-то сказать.
– У твоего мужа дурацкое чувство юмора, – в темные волосы над ухом.
Дуня перестала хлюпать. Прижалась и обняла поперек спины. Наверное, они выглядели со стороны странно: он – в одном исподнем и она – в джинсах и футболке, надетой задом наперед. Только наблюдателей тут не было. Лишь он и она. И еще… кое-кто.
– Ты… ты рад? – проговорила Дуня тихо ему в трайбл.
– Я СЧАСТЛИВ, – Иван вдохнул полной грудью. – И очень-очень тебя… вас… люблю.
– Ваня… Ванечка мой…
А он гладил ее по голове, зарывался пальцами в волосы, массировал кожу.
Да, они планировали. Да, собирались. Да, не предохранялись. И как им в голову пришло грешить на креветки?
Господи, они дураки.
Господи, неужели это правда?!
– Я так ждала эту поездку, никогда не была на подобных выставках. Здесь все очень интересно и… – Дуняша вздохнула и прижалась плотнее к его плечу. – А сейчас больше всего хочу домой.
– Мой дом там, где ты.
Свершившийся факт расширился окончательно и обрушился во всей своей непреложности на совершенно растерявшегося Тобольцева."
"Ему казалось, он сейчас лопнет. Просто лопнет от знания, открывшегося ему. Как все будет. И что он больше не сам по себе. Теперь он отвечает не только за себя. И не только за Дуню, которая вполне взрослый человек и в целом сама за себя в состоянии ответить. Теперь есть еще некто, кто появится на свет благодаря ему, Ивану.
Как страшно.
И прекрасно.
В голове что-то перемкнуло, и, чтобы не сойти с ума окончательно, он произнес, прижимая крепко и бережно свою женщину к груди.
– Если будет сын, то назовем Франк… фурт. А если дочка – то Майна.
Дуня рассмеялась. И даже не стала спорить.
А родившееся спустя восемь месяцев дитя не назвали ни Франкфуртом, ни Майной, потому что бабушка Идея была против.