Занавес открылся, и на сцену выехал огромный торт. Первый ряд — шесть женщин, второй — четыре, а третий — две. Торт стал вращаться, и танцовщицы, облачённые в балетные тюники, спустились вниз с пьедесталов и образовали на сцене круг. Оркестр играл всё быстрее. Мандолина и гитара задавали темп. Дамы, взявшись за руки, кружили вокруг. Вдруг от них отделись две танцовщицы, вышли на авансцену и стали выполнять немыслимые прыжки через спину, точно гимнастки. Публика рукоплескала. Вспыхнул свет. Двенадцать красавиц кланялись зрителям.
Так продолжалось почти час. Уже под самый занавес над ухом адвоката раздался голос:
— Простите, сударь, вам просили передать.
Присяжный поверенный повернул голову, и официант протянул Ардашеву согнутый вдвое листочек, вырванный, очевидно, из записной книжки.
— Кто просил?
— Не знаю. Записку вместе с чаевыми передал мальчуган, продававший цветы.
— Где он?
— Убежал куда-то, — простодушно ответил тот. — Простите, сударь, но мне надобно идти."
"— Ладно, — Клим Пантелеевич кивнул и развернул послание. Карандашом было написано: «На Мавринской может случиться убийство».
— Что там, милый? — вопросительно проворковала Вероника Альбертовна.
— Какая-то чепуха. Вероятно, нас с кем-то спутали. — Адвокат убрал записку в карман.
Концерт продолжался, но Ардашевы вскоре покинули ресторан, к радости компании студентов, толкущихся у самого входа перед строгим швейцаром в ожидании освободившегося столика.
Извозчик стоял рядом и, поймав на себе заинтересованный взгляд, тут же подал сани к входу. Вскоре они неслись вниз по Театральной, а потом и Николаевскому проспекту до самого дома под номером 38, не встречая преград. Снег падал перьями, точно на небе распороли огромную подушку. Город не спал. Повсюду слышался смех и весёлые голоса. Приближался Васильев вечер.
III
Каменный терем Василия Иванова, именуемый театральным салоном, стоял почти в самом конце Мавринской улицы.