Первая группа погрузилась в старый разболтанный автобус. Оставшиеся смотрели молча, некоторые ободряюще улыбались. Гюрза подмигнула Старику и помахала рукой. Он отвернулся.
Скрипя и дребезжа, автобус преодолел восемь километров укатанной снежной дороги и замер у обрывистого берега, рядом со стогом сена.
— Вот он, наш ориентир, — сказал Быстрый. — Выходи!
Днем здесь проводили рекогносцировку, ориентируясь по дымам костров на той стороне. Напротив стога постов вроде не было.
Растянувшись цепочкой, двинулись по льду.
Старик, еще не убедившийся в том, что можно уворачиваться от пуль и затыкать вражеские стволы ответным потоком огня, был готов в любой миг молча уйти под лед или принять смертельный кусок свинца. При ощущении обреченности страх исчезает.
Только когда добрались до другого берега и вошли в потрескивающий от мороза лес, чувство обреченности прошло, вернулось желание жить и вместе с ним страх.
— От группы не отходить! Кто там разгулялся?! В ответ трещали ветки.
— Кто?! — Старик рванул клапан кобуры. Быстрый тоже стоял с пистолетом в руке, считая бойцов.
— Все на месте… Ты тоже слышал? Может, волк? Гром, глянь на снег!
Верткий Гром, подсвечивая фонариком, кинулся в темноту и тут же вернулся с перекошенным лицом.
— След! Обшитый валенок, немецкий!
В стороне, метрах в сорока, за деревьями грохнул выстрел, второй, третий. Свиста пуль слышно не было.
— Что делать будем? — нервно дергая шеей, спросил Гром.
Быстрый молчал. Старик растерянно соображал.
Бесшумно взлетела красная ракета, еще одна… Вдалеке ударил автомат.
Взгляды бойцов устремлены на командира и комиссара. У Старика появилось чувство безысходности.
— Отходим! — наконец скомандовал Быстрый.
Группа скатилась к реке, бойцы попрыгали с обрыва берега и угодили в ледяную воду.