Капитан, стиснув зубы, смотрел, как солдаты выгружают из больничной труповозки тела, бросают на землю. Он подошел, глянул. Ошибки не было. Вот так-то, товарищи геологи. Тела, порванные пулями, искаженные лица. Вчерашний драчун с оторванным ухом и раскроенной височной костью. Непохожий на себя Артюхов — весь опухший, раздувшийся. Хорошо искупался?
Андрей сдерживал ярость, отдавал какие-то приказы, ловил на себе взгляды, изображающие сочувствие. Прибыли милиционеры, растекались по зданию. Майор Чеплыга колебался, кусал губы, но не решался подойти, чтобы не будить лихо.
По улице к соседнему зданию проехала машина с сотрудниками госбезопасности. Невзлин смотрел в окно с заднего сиденья. Попробуй догадаться, о чем он сейчас думал.
Капитан набрался храбрости и позвонил из секретного чулана полковнику Алябину.
— Да уж, поднял ты на уши, капитан, этот горем убитый район, — сказал после душещипательной паузы полковник. — Трупы каждую ночь, а толку никакого. Ведь мне придется отчитываться за все эти трупы, осознаешь? Из поселка Дальний на тебя уже поступают жалобы, причем от ответственных лиц.
— Да, Павел Евгеньевич, вынужден признать, что расследование тормозится, — сказал Андрей.
— Ты уверен, что они диверсанты? — перебил его Алябин.
— Нет, но с них уже не спросишь. Моя вина — это гибель гражданина Делягина, когда я не успел сориентироваться в ситуации, и двое раненых красноармейцев. Не верю, что все ниточки оборваны, товарищ полковник.
— Рад бы, да не могу, капитан, — огорошил собеседника полковник. — Я тебе верю, знаю, что если ты не сделал, то и другие не справятся. Но все очень плохо. Нам сейчас нежелательна сумятица в нашей епархии. Догадываешься, почему? На нас поглядывают не только из Петрозаводска и Ленинграда, но и кое-откуда повыше. Слишком много претензий.