Лучше всех общую мысль выразила Рита Шито-Крыто. Вначале она долго вглядывалась в преподавателей, а затем, недоверчиво покачивая головой, произнесла:
– Да, преподы тоже люди! Кто бы мог подумать?
Баб-Ягун тронул Таню за плечо.
– Тань, тебя вон с того стола зовут! – сказал он.
– Меня? Кто? – удивилась Таня.
Она подняла голову и увидела, что ее манит к себе Лукерья-в-голове-перья. Она встала и, на всякий случай улыбаясь, подошла к старухе.
– Ишь ты, смуглая какая! Феофил Гроттер-то не твой ли будет дед? – спросила Лукерья.
– Мой.
– Как же, знавала я старика… Всем молодцам был молодец, да только вот характер был треснуть какой паршивый!
– Faber est suae quisque fortunae[3] – полыхнув искрой, сказало кольцо.
Лукерья-в-голове-перья расхохоталась. Единственный желтый зуб запрыгал у нее во рту, оказываясь в самых невероятных местах: то сверху, то снизу, то вовсе пропадая где-то под крючковатым носом.
– Узнаю милого по походке, а старого скрипуна по перстеньку да по латыни… – сказала старуха. – Так, значит, ты Таня? Наслышана я о твоих подвигах.
– Успеваю, – ответила Таня.
Ее всегда ужасно раздражали вопросы про учебу. И не потому, что она училась плохо. Как раз совсем неплохо. Просто в этом вопросе была какая-то дежурность. Тане казалось, его задают от незнания, что еще можно спросить у подростка, и ответ на него забывают через пять минут. Она обещала себе, что, когда ее совсем достанут, она тоже будет спрашивать у взрослых: «Работать успеваете?» – «Да!» – «Продолжайте в том же боевом духе!»
– Без родителей-то тяжко, чай? – спросила Лукерья.
– Лучше не бывает! – с вызовом сказала Таня.
Быть сиротой вдвойне тяжело. Мало того, что ты лишен самых близких тебе людей, но и вынужден отвечать на идиотские вопросы и выслушивать притворные сочувствия.
Старуха проницательно взглянула на нее."
"– Ишь ты, гордая! Оно и верно, нечего перед всяким душу открывать. Только ты ее откроешь, душу свою, а тебе туды раз и тьфу! Обидно! Уж я-то знаю, об чем говорю, – одобрительно сказала Лукерья.
Она вытащила деревянную табакерку с портретом какого-то старика (на миг у Тани мелькнула мысль: а вдруг это Древнир?) и открыла ее. Из табакерки выскочил крошечный черный кот и, на бегу увеличиваясь, помчался дразнить Сарданапалова золотого сфинкса, который был слишком велик и под стол никак не пролезал.
Лукерья-в-голове-перья понюхала табак.
– Не думай, Танька, что я тебя просто так позвала, чтоб в ране твоей пальцем своим заскорузлым поковыряться.