Собираюсь закричать, потому что боюсь, что всё снова повториться. Но мужчина просто зажимает мне рот.
— Не надо... Не трону. Хотел бы — уже разложил.
Прикрываю веки. Вот тут ему охотно верю. Даже если бы я сопротивлялась ему, то у меня ничего не вышло. Он сильнее. Увидев, что я смиряюсь, рука, зажимающая моя рот, его медленно отпускает.
Кабирин отстраняется, отходит где-то на метр. Делаю попытку слезть со стола.
Останавливает, удерживая на прежнем месте.
— Ну, куда тебя несёт? Ноги все изрежешь! Веник с совком где?
— Зачем?
— Осколки уберу.
— Под раковиной, — не верю, что будет убирать.
Но Кабирин лезет под раковину, достаёт оттуда веник с совком и принимается заметать осколки, причём и не скажешь, что он эти предметы первый раз в жизни видит.
— Пылесос где?
— Может, ты поедешь уже? — не выдерживаю я всего этого абсурда.
— Ок! Тапки у тебя есть?
Смотрю на него во все глаза. Что он здесь забыл? Почему не уходит? Добился ведь своего — поимел, унизил, преподал урок.
Он, не дождавшись моего ответа, скрывается из вида, а я продолжаю сидеть на столе, не в силах пошевелиться. Такая апатия навалилась. И головная боль вернулась, разрывая голову на тысячу кусочков.
В кухню Кабирин возвращается с моими тапочками.
— Обувай, — и подхватив мою ногу, нахлобучивает на неё тапок. После — на вторую.
Я и пикнуть не успеваю. Да и не смею.
— Могли остаться мелкие осколки, нужно пропылесосить, — произносит, наблюдая за мной, как за зайцем.
Он прав и спорить с ним еще и по этому поводу нет ни малейшего желания.
— Знаю. Сейчас, — ухожу за пылесосом.
Кабирин идёт за мной. Пылесос в кладовке. Тянусь за ним, но мужчина меня отстраняет, забирает технику, возвращается на кухню. Скидывает верхнюю одежду и включает пылесос. Я остаюсь стоять у двери в кладовку и только сейчас обращаю внимание на какие-то пакеты в прихожей. Это он принёс... Зачем? Мне ничего от него не нужно!
Иду на кухню, он уже закончил пылесосить.
— Что за пакеты в прихожей? — спрашиваю, уже готовясь к тому, что ответ мне не понравится.
— Одежда и обувь. На улице зима, ты в какой-то фигне на рыбьем меху, а сапоги вообще рваные, — голос Кабирина в этот момент звучит совершенно обыденно.
А меня стыд как кипяток ошпаривает. И задыхаюсь возмущением словно дымом.
Продышавшись, говорю:
— Тебя это не касается!"
"— Уже нет, потому что так ты ходить точно не будешь...