Отец вернулся к криминальному прошлому и начал аккуратно зачищать Питер от ищеек Мансурова. Брат перевез свою молодую жену и двоих детей в поместье отца – под полный контроль и круглосуточную охрану. А я... умер. Сгорел в старом сарае на окраине города.
У Германа Боровского были отличные похороны! С толпой гостей, скорбящей родней и сотней машин возле кладбища. О его гибели писали в газетах и говорили по радио. С ним прощались как с царем. Глебу Аристархову не светит и половины тех почестей.
Именно с этой мыслью я сажусь на узкое сиденье в автозаке, с ожиданием всматриваюсь в темноту.
- Ну что, умник, покатаемся? – разносится по будке хрипловатый, как прокуренный голос.
- Подкинете до метро? Или в этом такси нет такой опции?
Даже не пытаюсь никого рассмотреть. Бесполезно. Все, что случится в автозаке, навсегда останется здесь.
- Может, и подкинем куда-нибудь, - это уже другой голос. Его я уже где-то слышал. Не удивлюсь, если в холодном подвале пять лет назад. – Если не будешь кричать и ответишь на все наши вопросы.
- Я говорил вашему следователю. Из меня хреновый собеседник.
- Чувствуешь себя бессмертным? – Второй усмехается. Ему, похоже, нравится мой настрой.
- Бессмертные в таких тачках не катаются.
Заранее группируюсь.
Чтобы при падении на пол сберечь голову, прижимаю подбородок к ключице и округляю спину.
- Это правда! – ржет первый. – Бессмертные заказывают их для таких мудаков, как ты."
"Под потолком внезапно вспыхивает одинокая лампочка.
***
Катя
Последние сорок восемь часов я живу как на вулкане. Миша полностью игнорирует меня и сына. Он дома вместе с нами, но занят то переговорами, то своими омолаживающими капельницами.
По опыту я уже знаю, что это означает. Вот-вот случится что-то важное.
Последний раз это «важное» стоило Мише прежнего дома и его любимой картины. Я так и не выяснила, на чем именно он так крупно погорел.
Впереди поставка крупной партии оружия, и ему кровь из носа нужно найти спонсора.
О том, кто главный кандидат на эту роль, я стараюсь не думать. На все эти сорок восемь часов Глеб Аристархов становится для меня табу.
Я гоню от себя мысли о наших поцелуях. Запрещаю вспоминать сумасшедшую близость в туалете ночного клуба. Больше не сравниваю его с Германом. И пытаюсь не волноваться из-за внезапного исчезновения.