Он раздвигает мои ноги шире и больно шлепает по киске, и я чувствую, как внизу становится мокро.
Смесь крика и стона режет воздух пополам. Господи…
Если бы не его сильная рука и тот факт, что я сижу на банкетке, я бы упала от резкого ощущения боли и сильной вспышки наслаждения.
Холодная ярость проносится по моим венам, превращая кожу в лед. Почему мое поврежденное сознание не сопротивляется?"
"– Залезай на рояль, Элеонор, – этот нетерпеливый хриплый тон его голоса чуть не заставляет меня кончить. – Пока мы не начали играть по моим правилам.
Я печально смеюсь.
– А сейчас мы играем по моим правилам?
– Разве нет? – он просовывает пальцы под мои трусики, собирая возбуждение, которое возникло в тот момент, когда его губы дотронулись до моей кожи. – Ты вся мокрая, Эль.
Черт… черт… черт.
Он ласково гладит мою киску, кружа вокруг клитора, но не дотрагиваясь до него. Но этого достаточно, чтобы мое дыхание стало отрывочным. У меня поджимаются пальцы на ногах. Он медленно обводит вход, а затем слегка проникает, и я давлюсь тихим вдохом, находясь под прицелом ледяного, бездушного взгляда.
Ярость впивается в мою кожу острыми осколками, смешиваясь с диким возбуждением.
А потом все прекращается.
Убрав руку, он выпрямляется и облизывает ладонь.
– На рояль, – его глубокий голос эхом бьет по нервам, как колыбельная Мрачного Жнеца. – Или мы вернемся к пистолету. Знаешь, моя любовь к оружию почти такая же сильная, как моя одержимость тобой. Я не буду против, если ты лишишься девственности от моей пушки, а не от моего члена.
Подонок.
Моя диафрагма бешено поднимается и опускается, я встаю со стула и использую его как опору, чтобы забраться на рояль и сесть на закрытую крышку. Важная часть меня протестует от подобного отношения с инструментом, но кого это волнует, правда?
– Отпусти ноги на клавиши, – приказывает он, когда садится передо мной на банкетку.
– Зачем? – спрашиваю я, с ужасом осознавая, что будет дальше.
Уголки его губ приподнимаются.
– Сегодня я буду играть тебе, ангел. А ты будешь петь.
Моя спина непроизвольно выпрямляется. Он хватает мои лодыжки и тянет их на себя, а затем снимает туфли, запачканные грязью и мокрой травой.
– Я не могу петь, – шепчу я, прикрыв глаза. – Не при тебе.
У меня обрывается дыхание, когда он медленно стаскивает каждый чулок, не забывая покрывать поцелуями чувствительную кожу, а затем стягивает с меня трусики. Я замираю, мои щеки горят.