Мы сопоставили эту информацию с данными исторических хроник и обнаружили, что прежде, до появления «дара», ничего подобного не происходило.
Изменения, которые наступали дотоле, были гораздо незначительней, то есть «дар» никаких благ, кроме личного счастья, не приносил. Зато нес в себе наказание – в случае утраты лишал уже достигнутого благополучия.
Последствия утраты, обозначенные в хрониках, а также известные нам по личному опыту, ужасны. И это при том, что «дар», повторюсь, никаких благ и пользы не нес!
Такое положение, безусловно, указывает на то, что в случае утраты леди Светланы последствия будут гораздо катастрофичнее.
Утверждать, что возвращение леди в ее мир не равносильно обыкновенной утрате, тоже невозможно – в конце концов, перемещенцев с меткой у нас еще не было, и вывод о безопасности такого подхода – лишь теория.
В свете последних событий этой ночью мы провели Большой собор[2], на котором обсуждали ситуацию с Вашей леди, а также возможные последствия ее перемещения.
А чуть ниже, после значительного отступа, шла приписка. Она была сделана тем же размашистым почерком, но с чуточку иным наклоном. Я на звание криминалиста никогда не претендовала, но возникло ощущение, что приписку делали в ином, более нервном состоянии.
Впрочем, оно и понятно – то, что было написано ниже, в рамки «безопасного общения» точно не укладывалось.
Приписка гласила:
«Ваше величество, мы, как и Вы, призваны обеспечивать благополучие Накаса. Мы служим народу. Поэтому, в случае необдуманных действий с Вашей стороны, будем вынуждены провести большой общий молебен, посвященный всем богам, включая Богиню-Мать, направленный на запрет перехода. Конечно, если у проведенного Ларией обряда все-таки найдется зеркало».
– Богиню-Мать… ее, – вырывая меня из охватившего после прочтения ступора, прошипел Ринар, и я вздрогнула.
Будучи знакома с характером монарха и, в частности, с его отношением к попыткам давления, приготовилась к буре, но ничего подобного не произошло.
То есть Ринарион, конечно, злился, но орать не спешил. Он ограничился одной из бесчисленных гримас, ну и кулаком по столешнице жахнул. Причем последнее скорее из принципа – просто чтобы поставить точку.
Столь спокойная реакция навела на мысль: «Большой собор – это очень круто». Вернее, слишком круто даже для короля.