Я было растерялась, но тут же вспомнила, что французы обожают целоваться при встречах и прощаниях. Рассыпалась в благодарностях – «мерсикала» минут пять, после чего Жан-Луи испарился, постучав пальцем по наручным часам.
В квартире было темно и тихо. Небольшая, метров в девять, комната, старый, с проплешинами, диван, такое же кресло, журнальный столик из дешевого пластика и низенький, пузатый книжный шкафик.
Там же, в комнате, сбоку, притулилась кухонька – два узких шкафа, панель плитки с двумя конфорками, электрический чайник, мойка «на одну тарелку» и столешница сантиметров тридцать в длину.
Забавно, что обувь была одного размера – что Митькина, что ее, Женевьев!
На подоконнике и столешнице стояла посуда, конечно грязная, – чашки с остатками кофейной гущи, тарелки с присохшим соусом, плошки, сковородка, кастрюлька.
Крошечный холодильник стоял там же, на подоконнике. Я осторожно его открыла – почти пустой. Пакет с остатками сока, открытая банка с сардинами, кусок сморщенной колбасы.
Пахло грязной посудой, прокисшей едой и пылью.
Я открыла окно и присела на стул.
Да! Сюрприз. Такого я и не ожидала.
А эта… Правда, есть оправдание – мадам больна. Но как-то не верится, что в хорошие времена здесь было иначе.
Так бы и сидела в ступоре, если бы из спальни не раздалось кряхтенье и не включился свет.
– Таня! Вы дома? – послышался голос невестки.
Дома! Да не дай бог мне такого вот дома!
Поправив одежду и прическу, глубоко выдохнув, я открыла дверь в спальню. Комнатка была совсем крошечной, метров шесть. Кровать и тумбочка.
"На кровати лежала Женевьев, бледная и похудевшая. На ее лице застыла гримаса боли. Волосы были всклочены. Горел ночник, освещая ее замученное и усталое лицо.
Сердце сжалось от жалости и боли.
– Ну! Как вы здесь? – бодрым голосом спросила я, пытаясь выдавить из себя улыбку. Получилось наверняка жалко. Ну уж как есть.