И господи, как же я боюсь услышать, что Леша умер, что не пережил пересадку.
Но его мама, тихо всхлипывая, рассказывает про какое-то редкое осложнение.
– Тромбоз печеночной артерии? – повторяю я, выцепив этот диагноз из ее несвязного бормотания. Слава богу, жив. Слава богу! – Но с этим же можно что-то сделать?
– Кажется, можно, – тускло говорит она. – Но для этого нужна какая-то дорогая установка, тут она на весь центр одна и на ней уже лежит человек. Они же не могут его отключить. И какое-то оборудование нужно для операции, и сосудистый хирург, а их врачи за такое не возьмутся… Сказали, что никак уже.
Это простое слово «попрощаться» вдруг перетряхивает меня с ног до головы жутким осознанием: это все.
Это и правда все.
Я отшвыриваю телефон и вою как зверь, кричу, швыряю вещи в стену и не могу, не могу успокоиться.
Леша такой хороший, такой добрый, он мой единственный брат, мой единственный родной человек. За что?! За что так с ним? Это просто нечестно.
Я же нашла деньги на пересадку! Все должно было кончиться хорошо!
Почему все в жизни так несправедливо?
Почему он умирает, а я ничего не могу сделать?
– Лера!
В дверях моей спальни вырастает бледный Дамир. Я швыряю в него чем-то, что мне попадается под руку.
– Уйди! Проваливай!
– Лера, что случилось?
– Он умирает.
– Демидов? – спрашивает он.
Я дергаю плечом, кривлю губы и хочу удариться головой об стену, чтобы разбить ее и больше ничего не ощущать. Не думать. Не плакать. Просто провалиться в небытие.
– Лера! – Горячие крепкие ладони ловят меня, держат, не дают никуда упасть. – Лера, скажи внятно. Что там происходит? Тебе позвонили из больницы?
– А какая тебе разница? – истерично кричу я.
– Тихо. – Дамир встряхивает меня за плечи. – Прекрати истерику. Если он пока не умер, может, есть еще шанс.
– Нет! Нет шанса. Нужна срочная операция, а у них нихера нет. Ни врачей, ни оборудования, ничего… Почему так, Дамир? Они же центр трансплантологии, они же все могут! Почему?!
Он прижимает меня к себе и тащит в свою спальню.