Серафима Осиповна встречала супруга на крыльце, кланялась в пояс и напевно вопрошала:
— Все ли, слава Богу, государь мой?
Вместо ответа сотник кивал головой, поднимался сенцами в повалушу, отстегивал саблю, снимал красный стрелецкий кафтан с золотистыми петлицами и, оставшись в белой льняной рубахе, опускался на лавку, откидывался широкой спиной к бревенчатой стене и несколько минут молчаливо сидел.
Серафима Осиповна также усаживалась на лавку, но ни о чем уже у супруга не справлялась, хорошо ведая, что «государь» осерчает, ежели нарушить его отдых.
И впрямь, нелегка была служба у стрелецкого сотника. Утром каждого дня собирал десятников в Воеводской избе и каждого дотошно выспрашивал:
— Как караул прошел?
Десятник поднимался с лавки и обстоятельно докладывал:
— День и ночь, Аким Поликарпыч, мои служилые люди стояли у дома пана Мнишека. Пан из дома не выходил, зато вдовая царица Марина со своими служанками весь вечер провела в саду.
— Что надо этому пану? — насторожился сотник. — О чем толковала царицка с этим шляхтичем?
Десятник развел руками:
— Они на своем языке талдычили, да и далече было.
— А на что деревья, Фомка? Сучья через тын переваливаются.
— А проку, Аким Поликарпыч? Ну, упрячемся в зелени, но ляхи-то, сказываю, на своем языке лопочут. Разбери тут!
— Разберем.
— Что еще приметили, Фомка?
— Купец-немчин Иоахим Шмит норовил к пану сенатору пройти.
— О том сразу надо было докладывать, дурья башка! — осерчал сотник. — И по какой же надобности?
— Норовил изведать у сандомирского воеводы, нет ли в чем нужды?
— И что ты молвил купчине?
— Как наставлял ты нас, так молвил. Пленники-де ни в чем нужды не ведают, поелику находятся на полном государевом довольствии.
— Так-так, — вновь раздумчиво протянул Аким Поликарпыч. — К воеводе, речешь?
Пощипал перстами бороду и поднял очередного десятника.
— У тебя что, Сидорка?
— Нелегкий был караул, Аким Поликарпыч. Допрежь панове в избе песни горланили, а затем на двор высыпали. Дерзко пошли к воротам. «Открывай, пся крэв!».