Не пойдет же она супротив родительской воли. Акиму же Поликарпычу пока сказывать ничего не надо. И лиходей-печник пусть работу доделывает. Но с ним надо повести особый разговор. Ты уж приструни его, как следует.
— Ой, спасибо тебе, Матрена. Неглупая ты у нас, пожалуй, так и поступлю.
Не час, и не два толковала Серафима Осиповна с Васенкой. Та покорно слушала, всхлипывала и кивала головой, а на душе ее было горестно. Мать права: не должна она родителям доставлять беду, никак не должна ослушаться, но Первушку из сердца не выкинешь.
— Все уразумела, доченька?
— Уразумела, маменька, — утирая слезы шелковым платочком, молвила Васёнка.
— Вот и славно, доченька. Успокойся и займись издельем. Девичьи слезы — роса: взойдет солнце и обсушит. Все-то в жизни переменчиво. Вернутся к тебе и радости, и веселье. Ты ведь у нас для счастья рождена, дитятко мое ненаглядное.
Серафима Осиповна поцеловала дочку, а затем, утихомирившись, пошла к печнику.
— Ловок же ты, парень. Неуж моя печь будет, как у князя Пожарского?
— Постараюсь, Аким Поликарпыч. Правда, чуток по-своему сотворю. Оборотов для тяги прибавлю.
— И что это даст?
— Тепла будет больше, а дров понадобится меньше.
— Бог тебе в помощь…
Серафима Осиповна молча опустилась на лавку, прикрытою рогожей, а Первушка, стараясь скрыть возникшую тревогу на сердце, обмазал очередной кирпич раствором, приложил его к остову кожуха, легонько подравнял деревянным ручником, и только после этого повернулся к хозяйке.
— Доброго здоровья, Серафима Осиповна.
— Уж, какое там здоровье, милок. Душа не на месте… Ты, когда печь поставишь?
— Сия печь не простая, спеха не любит.
— Через пять? Надо бы в три дня уложиться, милок. Пораньше встанешь, попозже уйдешь.
— Да я и так, кажись, баклуши не бью.
— В три дня управься, милок. Приступай с первыми петухами, коль беду хочешь избыть."
"Первушка поправил плетеный ремешок, опоясывающий лоб, присел на приготовленные для выкладки кирпичи и сумрачно вздохнул.
— Гонишь меня, Серафима Осиповна?
Глаза хозяйки сердито блеснули.