Неужели это вдохновит солдат меньше, чем залпы?
— Вячеслав Григорьевич, — Хорунженков смягчился и заговорил уже совсем другим тоном. — Вы иногда как будто впервые решили увидеть, чем живут нижние чины. Все же знают, если стрелять по отдельности, то минимум треть строя не будет этого делать. Может быть, где-то в середине кампании эти цифры изменятся, но в первом большом бою многие заробеют… Тут как в переходе: сначала один не стреляет, потом те, кто рядом, потом затихает вся рота.
— То есть дело не в военной составляющей, а в морали? — я задумался.
Могу ли я воодушевить своих солдат так, чтобы каждый из них пошел в бой до конца? Интересная задача… В этот момент с той стороны Ялу донесся топот, а потом сквозь пелену дождя показались возвращающиеся эскадроны Мищенко. Его рейд тоже закончился, и, судя по большому количеству красных повязок, которые я вижу даже на другом берегу — совсем не так удачно, как хотелось бы.
Следующий час казачья бригада переправлялась через реку и расползалась по лагерю, я же на всякий случай дошел до дивизионного госпиталя.
Я прошелся по рядам раненых и неожиданно обнаружил, что внимание командного состава для многих оказалось совсем не пустой формальностью. Мы даже перекинулись парой слов с одним урядником. Я поблагодарил его за службу, а тот рассказал, как они чуть было не снесли вражеский отряд, но те успели подтянуть артиллерию. Не менее важным, чем пригляд старших чинов, оказался и фактор красоты. Каждый второй казак следил за милыми медсестрами, порхающими вокруг, и продолжал бороться даже из последних сил.
И опять фактор морали.
Размышляя о том, что мне с ней делать для своих стрелков, я задержался и тоже невольно переключился на девушек в белых передниках. Действительно красиво, особенно когда чувствуешь, что тебе на самом деле хотят помочь. Это ведь врачей, фельдшеров или санитаров в армию собирали по призыву, а вот сестры милосердия — эти уже все по своей воле.