Поблизости вокруг меня затаилось немало и в подвале целая толпа сидит. Ближайших за стенами легче рассмотреть спектрально. У большинства в основе силуэтов очень тонкий красный свет идёт. У других преобладает красный насыщенный. Парочку замечаю очень ярких — это самые мощные волколаки, судя по всему.
Так. Как видеть их, разобрались. Теперь осталось дело за малым — подчинить.
— Эй! Жалкие ничтожества! А ну поклонитесь своему повелителю! — Кричу.
Большая часть волколаков с неярким спектром замирает, сердца начинают биться быстрее.
Самый по ощущениям крутой волколак прямо за аркой в цитадели и встал. Похоже, целый вервульф. Может, вожак. Концентрируюсь на его свечении, стук его мощного сердца усиливается, он уже в мозгу.
Не успеваю разобраться, как на него подействовать, он сам и выходит, вставая метрах в двадцати от меня. Верзила метра под два с небольшим, уже в форме волка на двух лапах.
За ним ещё двое выходят чуть поменьше, но тоже вервульфы, с двух сторон от верзилы встают. А следом вываливается три десятка шавок уже смело. Стоит этим выйти, из всех щелей вокруг полезли, позади со стороны стены выломанной целая толпа подступает.
Чую через перстень их решимость атаковать. А я и так уже потратился не хило!
— Я ваш повелитель! Приклоните колено! — Восклицаю, продолжая гнуть свою линию.
— Что за дурень к нам пожаловал? — Раздаётся с рычанием от мощного вервульфа.
— Прилетел, прилетел он, — зашептались другие почему–то у меня в мозгу. — Не прост, совсем не прост. Как бы худо нам не стало. Шкуру, шкуру надо беречь.
— Заткнули пасти!! — Прогремел вервульф. И сердечки сотен тварей аж затрепыхались.
Значит, верно я вычислил, этот у них главный. И пока он не вышел, другие лезть не посмели.
Снова концентрируюсь на его ауре, вылавливая ритм сердца. А затем посылаю мысленный сигнал, пытаясь замедлить его.
— Что, сердечко схватило? — Интересуюсь с издёвкой, наблюдая, как свора вокруг замерла в ужасе.
А ещё чувствуя, как активно мотается мой резерв на такие манипуляции.
— Пощади, владыка, — взвыл главный и завалился на бок.
Отпустил его сердце, потому что понял, вот–вот подохнет бедолага. А за ним скончаются от страха ещё полсотни хилых духом шавок.