Бабушка объявила, что она моя, как только я родилась, и с тех пор никого в нее не пускала. Родители здесь жили, когда я маленькая была. Со мной, естественно. А потом я стала жить одна.
– Ты теперь переедешь в Петергоф? – спросил Кирилл и все-таки закурил.
– Конечно. У меня в городе совершенно ужасная коммуналка, на Владимирском. Ездить далеко, но в коммуналке я больше жить не стану.
Он вытащил из рюкзака идеальную стопку вещей и поместил на свободное место в гардеробе.
– Мне трудно говорить вам “ты”, – сказала Настя, поглядев на стопку мужских вещей в своем гардеробе, – очень трудно.
– Привыкнешь.
– Не знаю.
– Привыкнешь, – повторил он, потушил сигарету и неожиданно поцеловал ее в губы.
От его губ пахло табаком и мятой – “Орбит белоснежный”, знай наших! – щека, которой Настя коснулась щекой, оказалась чуть влажной и шершавой. Шея была широкой, сильной и загорелой, и грудь в распахнутом вороте льняной рубахи – тоже загорелой и слегка влажной.
И все это, чужое, незнакомо пахнущее, странное, двигалось рядом с ней, дышало и не давало трезво оценить ситуацию.
Господи, неужели она целуется с человеком, который спросил у нее на стоянке: “Когда в последний раз вы выключали фары?” – и с величественной холодностью вынул из багажника сверкающие “крокодилы”?!"
"Произошло какое-то движение, Настя открыла глаза и поняла, что он снял с нее очки. Ей нужно было немедленно сказать ему, чтобы он перестал, что она не может говорить ему “ты”, а уж целоваться тем более не может, она даже губы сложила, чтобы все это сказать, но как-то так получилось, что они опять целовались.
Он откинул голову и посмотрел на нее. Глаза у него были очень внимательные. Насте моментально стало стыдно.
– Ну что? – спросил он. – Теперь легче?
– Что легче? – Господи, хоть бы очки надеть, закрыться от него!
– Легче называть меня на “ты”?
– Не знаю.