Развлечения в Люценбурге привели в восторг герцогиню, и она неизменно участвовала в продолжавшихся дискуссиях. Ее порадовала встреча со старым другом, Готфридом Лейбницем, и она с удовлетворением убедилась, что он при дворе дочери прекрасно устроен.
Большое удовольствие старой даме доставляли прогулки с Каролиной по садам Люценбурга. И девушка не сомневалась, что София, побуждая ее к беседам, хочет понять, такая ли она на самом деле, как писала матери София Шарлотта. Каролина поймала себя на том, что играет роль юного философа, страстно ищущего истину, и решила, что, продолжая вести себя таким образом, найдет лучший подход к старой даме.
«Нет ли в этом фальши?» – спросила она себя. Не научили ли ее уроки Лейбница никогда не терять контроль над собой и, словно стоя за сценой, смотреть на собственное исполнение роли? Не лучше ли перестать наблюдать за собой, вести себя естественно и говорить первое, что пришло на ум? Так было бы честнее. Но, конечно, гораздо легче делать или говорить глупости.
"Иногда ей казалось, что невозможно понять, правильно или неправильно ты живешь. Порой она позволяла себе поверить, что жизнь навсегда останется такой, как теперь. Она компаньонка, служанка, преданная дочь особы, которую любила и всегда будет любить больше всех на свете. Но здравый смысл подсказывал ей, что нынешняя жизнь не может продолжаться вечно. София Шарлотта и сама не допустит этого. Она захочет видеть ее женой, матерью милых детей, хозяйкой собственного дома.
Мысль о втором варианте заставила ее вздрогнуть.
Фридрих Вильгельм вернулся домой из Ганновера, не став ни на йоту лучше. Он слонялся по дворцу с напыщенным видом и грубил всем встречным. Ни придворные, ни слуги не рисковали дать ему отпор, опасаясь мести – он уже давно предупредил всех, что рано или поздно станет их хозяином и ничего не забудет.
Воспоминания Каролины обратились к далеким дням в Саксонии.
«Никогда! – пообещала она себе. – Никогда не выйду замуж. Я останусь здесь с любимой Софией Шарлоттой до конца своих дней».
Фридрих Вильгельм явно не улучшил в Ганновере своих манер, чего, правда, никто и не ожидал. И к тому же еще воспылал злобной ненавистью к своему кузену Георгу Августу.