Уделом женщины было рожать, а не хоронить, и могильная земля, будто короста дурной болезни, язвила и уродовала душу. А как легко было сделать из плодоносной земли — могильную! Вместо семени опусти в ее чрево покойного — вот и переродилась земля…
К обеду могилу отрыли по пояс, достали доски из нар, чтобы сделать на дне нечто вроде гроба — не класть же православного как басурмана, запеленутого в тряпье. И все бы обошлось, схоронили бы, как полагается, но принесла нелегкая мужика с ведром баланды.
— Бабы, обедать! — с порога закричал он.
Поставил он ведро и вытаращил глаза. Какая-то бабенка погнала его к двери, суя кулачишками под ребра, однако выброшенную на пол землю он все-таки увидел. И, похоже, заявил охране. Через несколько минут в барак ворвались стрелки, оттеснили женщин от могилы, и началось разбирательство. Пришел начкар, осмотрел яму и заключил, что это — подкоп и что виновников немедленно поместить в изолятор. Стрелки схватили женщин, у которых руки были в земле, и повели, а остальным приказали засыпать яму и заделать пол.
— Ночью похоронишь, — сказал он, отвернувшись.
— Но ведь не хоронят ночью! — запротестовала она. — Не принято…
— Я сказал — ночью! — прикрикнул он и ушел.
А ночью, когда все спали, вошел стрелок, велел взять покойного и повел в глубь монастырского двора. Там он отомкнул калитку в воротах, ведущих на хозяйственный двор, и пропустил мать Мелитину вперед.
— Бросай! — приказал стрелок.
— Да что ты, батюшка? — ослабла мать Мелитина.
И осеклась, вмиг осознав, что это не навозная яма, не помойка — братская могила. Она встала на колени, чувствуя, как прогибаются и дрожат доски над пропастью, читая молитву, опустила запеленутое тело отца в черную дыру.
И страшно ей сделалось, когда она не услышала звука падения — лишь черным ветром дохнуло в лицо, а под крышей забил крылами невидимый голубь.
Стрелок вложил на место доску и приказал встать.