Она заходила во дворы жителей Коммунарска — дворов таких осталось мало — потомков тех, кто вышел из Воронежской губернии, кого подъела революция да войны, — разговаривала с хозяевами, если кто-то тайком просил благословения — трудилась, святой воды — святила, крестить — крестила, а совета спрашивали — советовала. И не сказала ни одного слова прощания, потому что дело было не в словах. Покидая избу своих земляков, она кланялась земным поклоном, однако никто и в ум не взял, что это последний ее поклон."
"И наконец, мать Мелитина заглянула в запущенный, нежилой двор дома на краю деревни.
Этот дом строил Андрей. Тут жил, тут появлялись на свет внуки матери Мелитины…
Вернувшись на холм в свою келью, она стала делать котомку. Взяла приготовленный заранее мешок из-под муки, отрезала лишнее — поклажи немного, вложила в уголки по луковице и обвязала их длинным, купленным для этой цели фитильным ремнем. Положила туда книгу в старом кожаном переплете, икону Божьей Матери, медную жестянку со святой водой, мешочек сухарей, берестяную кружку и завязала котомку.
— Собралась, — вслух сказала она и оглядела стены: будто бы все остается в порядке.
Затем она надела рубаху, от ворота до края подола исписанную химическим карандашом, дорожную рясу, почти новые кирзовые сапоги, повязала платок и сверху покрылась платом, застегнув его на булавку у подбородка.
— Оделась, — с облегчением вздохнула она.
Взяв котомку, она остановилась на пороге, еще раз оглядела свою келью и ей поклонилась.
— Пойдем, перекрестясь, — проронила она, но еще не шевельнулась. — Пора…
Встала мать Мелитина, посмотрела на все четыре стороны с высокого холма, — даль-то какая кругом! Да ничего, глаза боятся — руки делают.