– Он хочет поговорить с тобой, Джоунси.
В первое мгновение он едва не бросается к двери. Черт с ним, с Даддитсом, черт с ними со всеми!
Но это его друзья, все они заражены одним и тем же сном, в котором сделали то, чего вовсе не хотели
(врун, врун гребаный, сам знаешь, что хотели!)
и их глаза удерживают его на месте, несмотря на жару, которая теперь сдавливает его грудь удушливыми тисками. Их глаза твердят, что он часть всего этого и не должен уходить, пока Даддитс еще у телефона. Так не по правилам.
Это наш сон, и он еще не кончился, кричат глаза всех троих, и особенно Генри. Он начался с того дня, как мы нашли его позади «Братьев Трекер», на коленях и почти голого. Он видит линию, и теперь мы тоже видим. Пусть по-другому, но какой-то частью внутреннего зрения мы постоянно видим линию. И будем видеть, пока живы.
В их глазах светится что-то еще, неотступное, не дающее покоя, которое будет преследовать их до конца жизни и бросит тень даже на самые счастливые дни.
Все это не дает Джоунси шагнуть к двери и заставляет взять трубку, хотя он изнемогает. Вялится, поджаривается, тает, мать твою.
– Даддитс, – говорит он, и даже голос пышет жаром. – Все хорошо, честное слово. Я сейчас отдам трубку Генри, здесь дышать нечем, хочу глотнуть свежего…
Но Даддитс прерывает его, неожиданно громко и настойчиво:
– Е ыыди! Оси, е ыыди! Ей! Ей! Итер Ей!
Они всегда понимали его лопотание, с самого первого дня, и Джоунси без труда разбирает: «Не выходи! Джоунси, не выходи! Грей! Грей! Мистер Грей!»
Джоунси открывает рот.