– Еще до этого? – Он касается тонкой полоски байрума на щеке.
– Да. Нет. Не знаю. Помолчи, Оуэн. Лучше слушай.
И сознание Оуэна вновь наполняется образами из восемьдесят второго.
12
К тому времени, как они добираются до Строфорд-парка, на часах уже половина пятого, и по софтбольному полю рассыпались девочки в желтых блузках, волосы у всех забраны в хвостики, продетые через резинки бейсболок. У многих пластинки на зубах.
– Батюшки мои, да у них руки не тем концом вставлены, – говорит Пит, и, возможно, так и есть, но веселятся они на полную катушку.
– Бив, – говорит он.
Бив, увлеченно наблюдающий за девочками, оборачивается к Генри:
– Что тебе?
– Как, по-твоему, она еще жива?
– Я… – Улыбка Бива меркнет, сменяется встревоженным взглядом. – Не знаю, старик. Пит?
Но Пит качает головой.
– Там, в школе, я думал, что жива… черт, ее фото только что не говорило, но теперь… – Он пожимает плечами.
Генри смотрит на Джоунси, но тот тоже пожимает плечами и разводит руками:
– Понятия не имею.
Тогда Генри делает шаг к Даддитсу. Тот смотрит на них сквозь то, что называет «ои оки» – узкие полусферические темные очки с зеркальными стеклами. По мнению Генри, в них он похож на Рея Уолстона в фильме «Мой любимый марсианин», но Генри никогда не высказывает этого вслух. И старается не думать о таком в присутствии Даддитса. Дадс напялил также шапочку Бивера: ему ужасно нравится дуть на кисточку.
Даддитс не обладает избирательным восприятием: для него алкаш, роющийся в мусорных ящиках в поисках пустых бутылок, девочки, играющие в софтбол, и белки, прыгающие по ветвям деревьев, одинаково увлекательны.
– Даддитс, – начинает Генри, – помнишь девочку, с которой ты ходил в Академию? Джози. Джози Ринкенхауэр.
Даддитс слушает с вежливым интересом, только потому, что к нему обращается друг, но имени, разумеется, не узнает.