– Ему нужен Даддитс, Джоунси? Поэтому…
Генри снова слушает.
– Водонапорная башня? Почему? Джоунси! Джоунси!
Подержав пистолет еще немного, Генри посмотрел на него, словно не понимая, что это такое, и медленно положил на место. Улыбки как не бывало.
– Повесил трубку. Наверное, тот, другой, вернулся. Он зовет его «мистер Грей».
– Твой приятель жив, а ты, кажется, не слишком счастлив.
Мысли Генри действительно были не очень радостными, но говорить об этом не требовалось. Сначала он был в восторге – и как не быть, когда кто-то, кого ты любишь, болтает с тобой по старому «глоку»? – но теперь, похоже, расстроился.
– Он… они к югу от Дерри. Остановились поесть в «Дайзерте», придорожной забегаловке для водителей, только Джоунси зовет ее «Пердайзерт», как в детстве. Не думал, что он ее помнит. Похоже, он сильно боится.
– За себя? За нас?
Генри безрадостно поглядел на Оуэна."
"– Говорит, опасается, что мистер Грей хочет убить патрульного и забрать машину. Думаю, дело в этом. Дьявол! – Генри ударил кулаком по ноге.
– Но он жив.
– Да, – ответил Генри без всякого энтузиазма. – Иммунитет против грибка. Даддитс… ты понял теперь насчет Даддитса?
Нет. Сомневаюсь, что и ты до конца понял, Генри… но может, кое-что прояснилось.
Генри снова перешел на мысленное общение, так было легче.
Даддитс изменил нас, общение с ним изменило нас. Когда Джоунси сбила та машина в Кембридже, он снова изменился. Электроэнцефалограммы людей, переживших клиническую смерть, часто претерпевают невероятные метаморфозы, в прошлом году я читал статью в «Ланцете» на эту тему.
– Поглотить?
Растворить в другом организме. Короче говоря, сожрать. – И он добавил вслух: – Ты не можешь вытащить машину из этого заноса?
– Вероятно, могу.
– Этого я и боялся, – мрачно бросил Генри.
Оуэн повернул к нему освещенное зеленоватым светом приборной доски лицо.
– Какого хрена с тобой творится?
О Господи, неужели не понимаешь? Сколько раз тебе объяснять? И какими словами? Он все еще существует там! Джоунси. Он ЕСТЬ!
В третий или четвертый раз с начала пути Оуэну пришлось перескочить через пропасть между эмоциями сердца и холодным рациональным знанием мозга.
– Понятно, – начал он и запнулся. – Он жив. Жив и мыслит. Даже звонит. – Он снова запнулся.